Книга Ловец акул, страница 206 – Дария Беляева

Жили с земли, как в старые добрые времена. У всех были опухшие ноги, у стариков и у старушек, может, от работы не по возрасту.Они просили нас помочь по хозяйству, Вадик, говнюк, отказывался, а я соглашался, если недолго.

— Дебил, мы же заражаемся, — говорил он мне потом. — Чем дольше мы здесь, тем быстрее сдохнем.

— Ну, сигарета тоже пятнадцать минут жизни отнимает, — сказал я. — Ты же куришь.

— Вот хуй не встанет, посмотрим, как ты потом всех тут клясть будешь.

Как-то увидели таджичек, они носили воду из колодца какой-то дрожавшей от старости бабусе. На фоне этого славянского пейзажа они, в своих цветастых платках, выглядели странно, словно кто-то сделал коллаж из журнала "Вокруг света". В ушах у них были огромные золотые кольца, еще более нарядные на фоне опустевшей деревенской земли.

— Это что это с ними? — спросил я. — Это их как сюда занесло?

Цветастые платки, рваные джинсы — наполовину матроны, наполовину девочки-подростки, они журчали на непонятном нам языке.

— Да от войны же, — сказала бабуся.

Потом я натаскал воду для бани вместо девок, и мы с Вадиком пошли дальше, как бестолковые странники, и места нам нигде не было, хотя все нашему появлению радовались — все же новые лица.

По водке мы угорели знатно, на ногах едва держались, поэтому периодически, чтобы протрезветь, я бил себя по щекам.

— Давай, Васька, — говорил я. Вадик этой хуйней не заморачивался.

Наконец, нам повезло. Пустила нас к себе разговорчивая бабулечка. Мы уже совсем охренели, хоть и не ели с ней, а сидели на радиоактивных стульях за радиоактивным столом и слушали радиоактивную бабусю, раскрыв радиоактивные рты, чтобы, вестимо, радиация лучше проходила.

Мы, как всегда, сунули ей фотографию искомого мужичка, она на нее посмотрела.

— А это кто, хлопчики? — спросила она так, что мы сразу поняли — эта что-то знает.

— Преступник, — сказал я. — Опасный.

— Вы из милиции, что ли?

— Из милиции, — сказал Вадик, который вполне сошел бы за мрачного следака. Бабуси с дедулями, они же ничего не знали, до них едва доходило, что страна рухнула, кое-как, через пень колоду, сведения были неточные. Уж тем более они не знали, какие дела делаются в больших городах. Верили всему, как дети.

Бабуля посмотрела на нас родниково-бледными глазами, показала один единственный целый зуб, желтовато-черный.

— Хлопчики, вы уж его не арестовывайте. Он исправился.

— Чего? — спросил я. Вадикхмыкнул.

— Пришел сюда, — сказала нам бабуся. — Того месяца еще. Весь зарос, несчастный. Такой, как дите малое.

И она рассказала нам красивую историю, как этот парень, а звали его Егоркой, приперся к ней и стал помогать по хозяйству, сначала все больше молчал, работал на совесть, потом как-то разговорился. Оказалось, убийца, притом страшный.

— Убивал, — каялся он. — Много убивал. Больше не хочу, не могу, не буду.

— И плакал, — рассказала бабуся. — Так плакал, что у меня сердце схватило.

Плакал? Вот я удивился. Зачем ему концерты разыгрывать перед бабулей? По хозяйству помогаешь, так живи — не хочу, радуйся солнышку, белому свету.

Зачем плакал?

— Святой человек, — говорила бабуся. — Это же не значит, что обязательно безгрешный. Грешник может Бога даже лучше понять, когда исправится. Я его молиться научила.

— Дело хорошее, — сказал я.

Ох, мужичок-то сердцем мучился. Вот бабуся и рассказывала, как он решил ото всех удалиться, от жизни своей, потому что не мог с самим собой никак сладить. Не мог жить с грузом этим, ему вдруг стало плохо.