Книга Ловец акул, страница 203 – Дария Беляева

Давай, думал я, как ж тебя там?

И тут я понял, что Смелый имени-то не сказал.

— Как его зовут? — спросил я. — Смелый тебе не говорил?

— Да хуй знает, — сказал Вадик. — А тебе какая разница?

— Ну, не знаю. Есть что-то в этом такое ужасное — убивать человека, не зная его имени. Нет разве?

— Нет, — сказал Вадик. — Мы всегда так делаем.

— Вот странно, да? Природа одна, а страна уже другая. А такая тут тоже красота, да не наша уже. Или, думаешь, отличается?

— Слушай, Вася, иди на хуй.

— Будешь так общаться с людьми, сам на хуй пойдешь, — сказал я миролюбиво. В Чернигове мы заехали в круглосуточную кафешку, пожрали вареников, выпили пива, проставились в сортире и поотвисали, пока мозги на место не встали. Из окна было видно неработающий фонтан. Летом красиво, наверное, подумал я. У фонтана тусовались пьяные девицы, кричали и пили шампанское прямо из бутылки. Я подумал, что можно было бы позажиматься с хохлушками, особенно, если есть вероятность бесплодным стать, но Вадик сказал:

— Даже не думай. Чем быстрее мы туда поедем, тем быстрее вернемся.

— Девки или радиация? Серьезно, я думал, что выбор-то очевидный,а не все так просто!

Я заржал, но неудовольствие свое скрыть не мог. Чем ближе мы подбирались к зоне отчуждения, тем стремнее мне становилось. Мне казалось, я уже чувствовал присутствие радиации, даже в ушах шумело. Почему-то страшнее всего было думать не о страшных болезнях (даже тысяча рентген не положит русский член, как говорится), а о том, что эта радиация, она будет жить во мне, в моих волосах, в костях, в коже, в каждом органе, поселится там, как паразит, невидимый, причем, и от этого еще более отвратный.

Я помрачнел, Вадик, как раз напротив, повеселел. Может, не терпелось ему от моего общества избавиться, ну или хер его знает.

С хлопчиками, которые охраняли зону отчуждения, было сложнее, чем с хлопчиками, которые охраняли границу. Продержали они нас почти до самого рассвета, потом, все-таки, выдоив наши кошельки на восемьдесят процентов из ста, они нас выпустили. Мы были злые, как собаки, столько просидели на их сраном КПП, а они ни выпить не налили, ни пожрать не дали, короче, то еще гостеприимство.

Ребята настойчиво предлагали нам проводника (за отдельную плату, конечно), но мы их с таким предложением послали.

— Не, — говорил я. — Не, не, браток, мы сами разберемся, все нормально. Наше здоровье — наша ответственность. Светиться будем в темноте, пойдем в цирк работать. А, не, в цирк нельзя, там же дети. Будем кладбище ночами освещать.

Изрядно пьяный военный мужичок, крепенький разъебай лет этак тридцати, махнул рукой:

— Да их дело, Мить.

Вадик просидел как сыч все это время, вопросы решал я, хлопчиков пытался обаять я, я же платил деньги, в том числе из Вадиного кармана. Вадя только брови хмурил самым суровым образом. Так как ребят с оружием запугать нельзя, Вадик не исполнял вообще никакой функции.

Вышли мы, короче, вымотанные, сели в машину и, как во сне, проехали еще какое-то время. Потом затошнило (я сразу испугался, что от радиации, но на самом деле от бессонной ночи), и я остановил тачку.

— Эй, ты чего?

— А ничего, — сказал я и вышел из машины. Вадик сказал:

— Так нельзя же без надобности выходить. Сказали же.

— А мне можно.

Что бы нам там ни сказали, и как бы я ни боялся, чего я в жизни не умею, так это исполнять предписания.