Книга Ловец акул, страница 185 – Дария Беляева

В третий раз (а то был рестик, и люди в нем сидели серьезные) я впервые ощутил невероятный кайф. Я стрелял, слушая, как разлетаются хрустальные бокалы, и как люди кричат оттого, что им больно. И вдруг, секунде, скажем, на сороковой, я ощутил непреодолимую радость. У этой моей радости имелись животные корни, но было в ней что-то и от безумия. Сердце взметнулось вверх, к горлу, и билось, билось, словно я был влюблен. По позвоночнику взбежали искорки дрожи, мне хотелось кричать и смеяться.

Я чувствовал себя таким живым. И я впервые за много лет натурально, кроме шуток, хотел жить. Было так сладко, и вовсе не от героина, наоборот, как бы часть души моей, она прорвалась сквозь героиновую пелену и торжествовала такая.

Я словно забирал у них жизнь и присваивал ее себе. В тот момент, когда они переставали существовать, мне переходила та сила, которая у них была, которая заставляла их двигаться, смеяться, стрелять и любить. Я был жив, как никогда, блин, раньше.

Красивый пол, заляпанный кровью, тела молодых мужчин, не то что вчерашних, а утренних еще хозяев жизни, и я, я, я, а кроме этого вообще все пропало.

Это удивительно, как человек умирает, насколько люди потом неподвижные. В быстрой смерти есть спокойствие. Хуже ощущается, когда они хрипят, хватаются за что попало, ерзают, дергаются. Тогда совершенно очевидно, что каждый хочет жить. И от этого мне, помню, становилось стыдно.

Я удивлялся сам себе, как легко я могу убить несколько человек сразу. Еще прикольнее было, когда они стреляли в ответ, потому что это ведь тогда борьба, и, если ты сильнее, то сердце прямо-таки выпрыгивает из груди.

Не знаю даже, какой момент я любил больше всего: секунду, когда они еще живые под градом пуль и знают, что сейчас умрут, или когда мертвые уже лежат, такие спокойные и умиротворенные, а я, заряженный до предела, кидаю последний взгляд и бегу.

Я никогда (да и никто из наших) не спрашивал, кем эти ребята были, что не поделилис нашим начальством. Тем более, я и начальства-то не знал, за всех был Смелый, наша связь с людьми повыше.

Я никогда не запоминал их лиц, у меня оказывалось в памяти что-то куда круче, чем их лица — моменты их смерти. В смерти человек раскрывается, как цветок. Это красиво. Я так понял, что это красиво. Тогда мне стало ясно, что человек по природе хищник. Что радость от убийства, от крови, она лежит глубже отвращения, и она сильнее.

Конечно, мне приходилось себя успокаивать по поводу мертвых. Все они, мол, плохие люди, такие-растакие, бандиты, кровь у народа сосут, ну, и все вот в этом духе. Это позволяло мне отдаваться делу с головой.

Что-то такое было в убийстве, чего больше нигде не было. Что-то от истинной, настоящей жизни, какой я вообще никогда не жил. Что-то такое было за пределами цивилизации и ее скучняка, за пределами человечности, но в то же время именно убийство было ее наивысшим проявлением.

Это простая и очень сложная жизнь. Возвращаешься с дела радостный, потом шатает в другую сторону, и вот себя уже приходится успокаивать.

Я не знаю, как это со мной вышло, честное слово. Все произошло на уровне даже не мозга, а мозжечка (я не знаю, за что он там отвечает, но должен же быть у человека кусок мозгов или близко к ним, который еще помнит, как это — убивать в дикой природе). С каким восторгом я хватал воздух ртом, когда мы влетали в тачку, и Смелый стартовал машину. С каким восторгом я вылезал из тачки с автоматом среди бела дня. Я сам себе удивлялся, но с другой стороны, как же это, бля, все было предсказуемо.