Книга Крысиный волк, страница 122 – Дария Беляева

Никто не застрахован и сильнее всего Псы должны были охранять людей друг от друга.

Никто кроме Шацара не знал о том, что половина его гвардии — потенциальные Инкарни. Митанни была такой же.

Он любил ее больше всех, он оставил ее. За все то, что оставил когда-то ради нее, по одной ее просьбе.

Обнулил, Шацар обнулил все, что совершил ради нее, дав ей умерть. Впрочем, нет. Он прибавил к своим преступлениям против Инкарни еще одно. Против той Инкарни, которую он любил.

Против той Инкарни, которая была для него дороже всего.

Шацар лежал на полу, усеянном осколками зеркал и думал, как же хорошо, что Мелам додумался до того, как закончить проект господина Танмира. Газ, специфический нервный яд к которому чувствительны Инкарни. Мелам знает дозы, Мелам умеет рассчитывать их так, чтобы газ не вызывал паралича, тремора, помутнения сознания.Система труб и клапанов подачи поддерживает максимально возможную минимально опасную дозу.

Но куда важнее то, что Мелам создал на базе формулы господина Танмира самостоятельно — вещество, притупляющее способность читать мысли.

Если бы не это, каждый Пес с достаточно острым слухом слушал бы, как внутри Шацара все воет от боли.

Он сделал все правильно. Он все сделал неправильно.

Он предал и продал все, что когда-либо любил. В разное время и по разным причинам.

Вернувшись после казни Митанни, Шацар три часа просидел в углу, раскачиваясь вперед и назад, как в детстве. Еще он выл. Он просто не знал, как по-другому можно было выместить все, что горело у него внутри. Будто он снова был бессловесным мальчишкой, не способным сказать, что ему больно, что ему невыносимо. Потому что все это было неважно.

Он убил ее. А мог и не убить. Он мог что-то сделать, Мелам стоял перед ним на коленях и умолял. Шацар мог бы быть последовательным. Один раз он уже пощадил Митанни. Ее дочь не понимала, что ее маму увозят навсегда.

Когда он сел перед ней на корточки, едва за Псами закрылась дверь, она спросила:

— Куда увели маму?

Сероглазая девочка, смешная и доверчивая, совсем не похожая на Митанни.

— Туда, где таким как твоя мама полагается быть, — сказал Шацар.

— А я туда попаду? — спросила она, покусав тонкие губы.

— В свое время — возможно, — ответил Шацар и, протянув руку, погладил ее по голове и поправил на ней очки.

— Твой папа плачет, иди утешь его.

Сейчас Шацар приподнялся. Он крикнул:

— Ради тебя! Ради тебя я предал все, во что я верил и что любил! Я никогда не смогу так же! Скажи мне, скажи, что я должен был сделать?! Что я должен делать теперь?!

И Шацар не знал, к кому он обращается — к Матери Тьме или к дочери ее, Митанни. К женщине, которую он не смог убить в первый раз и которую все-таки убил во второй.

Шацар не понимал, что он чувствует. Сначала он раскачивался и выл, потом начал пить и разбивать зеркала, теперь он мог только лежать и вспоминать.

Он сказал, что хочет на это посмотреть. Совсем другой человек, не он, не Шацар, должен был сделать то самое личное, о чем мечтал Шацар. Он должен был лишить ее жизни, тем же самым способом, который выбрал Шацар.

Она стояла у стены, ее руки были скованы, босые ноги, которыеШацар не привык видеть, Митанни всегда ходила на каблуках, дрожали от холода. Шацар не знал, плачет ли она — не слышно было ни звука, Митанни даже дышала неслышно.