Книга Крысиный волк, страница 121 – Дария Беляева

Амти слышала шум драки. Когда Амти ворвалась на последний этаж маяка — открытую верхушку, где должен был гореть фонарь, на окруженный сеткой круглый балкон, Амти увидела зрелище чудовищной красоты и ужаса. Наверное, худшее, что она видела за свою жизнь. И, наверное, лучшее. Вокруг фонаря лежали восемь девочек в прекрасных, давно вышедших из моды платьях белого кружева. В таких же платьях, в каком они нашли немую девочку. Только теперь эти платья приобрели темно-красный оттенок, от разлитой крови. Всюду валялись серпы, покрытые липкой, остывшей, почти черной кровью. Они опоздали, и не на минуту — навсегда опоздали.

Девочки были мертвы уже давно. Амти едва не поскользнулась на крови одной из них, посмотрев ее сторону увидела, что это Маарни. На ее личике замерло умиротворенное, сонное выражение, в руке она сжимала серп, весь верх ее платья, ее шею — сплошным потоком покрывала кровь, отдельные ее цветки расцвели и на подоле платья.

Амти не могла поверить — она ведь знала Маарни. Смерть чужих, не знакомых девочек не могла удивить ее так сильно. Она слышала шум драки, кто-то катался по полу на этом тесном балкончике, кто-то визжал, но Амти не видела и не понимала, она смотрела лишь в личико Маарни, знакомое, пусть она видела ее всего лишь один раз. Амти слишком хорошо понимала, чье это горе — эти заостренные черты и длинная рана, открывающая горло.

С трудом Амти отвела взгляд и увидела Эли — бессознательную, но живую. Эли, привязанную к похожему на замысловато ограненный драгоценный камень фонарю маяка. Закатное солнце тонуло в толстых линзах, золотым освещая лицо Эли. Она дышала.

Амти рванулась к ней, наступила кому-то на ногу, услышала хруст костей и не услышала крика. Девочки, девочки, мертвые девочки и ее Эли. Амти упала перед ней на колени, взяла в руки ее лицо, приподняла. Она почувствовала ее мягкое и теплое дыхание.

А потомЭли открыла глаза.

Шацар лежал на полу, вокруг него и под ним были осколки зеркала, они больно впивались в спину.

Перед глазами путешествовал потолок. Шацар был мертвецки пьян.

Он попытался подняться и не смог.

Он попытался вспомнить, когда впервые почувствовал в Митанни Инкарни — и тоже не смог. Все случилось без его ведома, а ведь Шацару казалось, что он всевластен.

Она бросилась на ассистента своего режиссера, она едва не перегрызла ему глотку при десятке свидетелей. Инкарни Страсти, она определенно Инкарни Страсти. Ненависть? Злость? Да что угодно.

Десяток свидетелей.

Объективные доказательства.

Их связь.

Расстрел, расстрел, расстрел. Машина, запущенная Шацаром действовала бесперебойно. Закон есть закон.

Война есть война. Есть война.

Шацар должен был сделать это, ради всего, во что верил. Ради всего, что уже сделал — однажды предав Мать Тьму ради Митанни. Теперь он предал Митанни ради Матери Тьмы.

Он ошибался, он постоянно ошибался. Шацар еще ничего не сделал правильно. Когда его спросили, желает ли он посмотреть, он сказал, что желает.

Шацар должен был это увидеть. Человек, который лакал ее кровь, человек, взводил курок, человек который стрелял в Митанни — он так же был Инкарни. Псы Мира, те из них, кто умели определять Инкарни — сами были Инкарни. Не полноценными Инкарни, теми, кого еще не призвала к себе Мать Тьма. Были шансы, что этого и не случится. Текучка кадров большая.