Книга Терра, страница 306 – Дария Беляева

– Ничего, уложим.

А мир и вправду был какой-то волшебный. За окном черные тени самолетов становились все отчетливее в занимавшемся рассвете, а внутри глаза резало от игры света в стекле и металле. Ровные квадратики ламп отражались в начищенном кафеле, в этом было что-то умилительно похожее на Запад, лакированное, но свободнее, безалабернее.

Подошла моя очередь. Я сказал Мишане:

– Не буянь.

И сделал шаг за разделительную линию, попал в какое-то лиминальное пространство между явью и сном, предстал перед отделенным от меня толстым стеклом и невероятно сонным погранцом.

Может, конец его смены, а может, начало – я не знал. Все сегодня застыло на границе, на самой кромке между тем и этим.

Мужичок был печальный, задерганный, но с прекрасными, искренними глазами, хоть и на этом сонном, бесстрастном лице. Он, как полагается придирчиво, изучил мои документы.

– Борис Витальевич, – задумчиво сказал он. – Возвращаетесь, значит?

И я понял, что меня так еще никто не называл. Где-то, не рядом, но здесь, в аэропорту, я ощутил присутствие отца, его вечность и незыблемость.

– Все для этого сделаю, по крайней мере. В гостях хорошо, а дома лучше.

Печальный погранец улыбнулся мне уголком губ и проставил штампы прилета.

– Сейчас друг мой, – быстро сказал я, – подойдет. У него аэрофобия. Пьяненький. Вы его уж не ругайте.

– Идите, Борис Витальевич.

А там такая красота, такой простор, приквел для ошеломительности Москвы, какой я ее помнил. Так пахло магазинами и кафешками, по́том, морем, привезенным с собой в духе одежды, скрытой в чемоданах.

Мишаню долго не мурыжили, отпустили. Я сказал:

– Ну, теперь иди приведи себя в надлежащий вид, смотреть жалко. Умойся для начала.

А вокруг была русская речь, не только, но хотя бы в основном. Я и отвык от того, как легко меня может понять прохожий.

Мишаня отправился в сортир, а я взял себе кофе в «Старбаксе» и некоторое время отупело наблюдал за шумной, неизменно кипящей в любое время суток жизнью аэропорта. Толпились приезжающие и уезжающие, плакали расставаясь, смеялись встречаясь. Меня затягивало в омут какой-то тоски, всегда сопровождающей суету, всегда стоящей за ней, и я достал телефон, подключился к шустренькому вай-фаю.

Я позвонил Одетт по скайпу, и она мгновенно ответила.

– Боренька!

«Боречка», это она всегда берегла для постели.

– Долетел, всё в порядке. Так соскучился по тебе и нашел нового друга.

– Хорошо ты долетел? У них что, и «Старбакс» есть?

– Ну, ты представь себе, какой-то дед после войны открыл, купив мешок цикория, – засмеялся я. – Волшебно просто долетел. Ты никогда не задумывалась над тем, что самолеты – это вообще волшебство?

– Ни секундочки, мне кажется, я с детства знала, как они устроены.

Она поглядывала то на меня, то на стол. В руке у Одетт была отвертка, она что-то мастерила.

– Так какие у тебя планы? – добавила она. Выражение лица у Одетт было и хитрее, и рассеяннее обычного.

– Неделю здесь, с квартирой разберусь, да и отец в Москве подольше побудет.

Она пожала плечами.

– Странно все равно.

– Ему нужно. Я, конечно, не думаю, что он восстанет в плоти нетленной, но разве плохо. Он любил этот город. Потом да, в Норильск, из него в Снежногорск. К мамке.

– Я завтра думаю начать подыскивать работку себе. Буду строить роботов-полицейских.