Книга Красная тетрадь, страница 98 – Дария Беляева

Боль отрезвила и даже показалась мне родной – это получилась очень простая боль.

Лицо мое по ощущениям было покрыто мерзкой и липкой грязью. Я дотронулся до носа, кончики пальцев окрасились густым красным.

Эдуард Андреевич дал мне влажную салфетку, и через несколько секунд она вся стала розовой. Я взял еще одну. Потом еще одну. И мне все равно не казалось, что мое лицо совершенно чистое.

– Все-все, Жданов, – сказал Эдуард Андреевич. – Понимаю, ты хотел бы и дальше наводить красоту, но выглядит уже вполне прилично.

Я встал с кушетки, несмело прошелся, и оказалось, что это безмерно тяжело, будто я давным-давно не практиковался. Эдуард Андреевич предложил мне воды и мяса, но я от всего отказался.

Кровавые пятна на моей белой рубашке почти довели меня до слез (чем я, опять же, совершенно не горжусь).

– Еще отдохнешь?

– Нет, – сказал я. – Я посижу в коридоре. Только один вопрос.

– Какой, Жданов?

– Тут хорошая звукоизоляция?

– Просто изумительная, на мой вкус.

Этот факт меня расстроил. Тогда никто не узнает, что я не кричал.

И вот я вышел в коридор, держа руку так, чтобы никто не увидел крови на рубашке.

– Ну как? – спросил Володя.

– Нормально, – сказал я.

– Ты весь бледный, краше в гроб кладут.

– Немного неприятно, – сказал я.

– Следующий! – сказал Эдуард Андреевич. Боря сказал:

– Я!

К счастью, я вовсе не злорадствовал (ведь это недостойное чувство). Но Боря не пошел в процедурную сразу, а задержался.

– Ты так странно руку держишь, – сказал он.

– Так удобно, – ответил я.

– Неудобно.

Боря отдернул мою руку, надавил мне на запястье, туда, где было больно, то ли с расчетом, то ли случайно.

– Понятно, – сказал он, разглядывая пятна крови. – О, бедная детка, скорее застирай.

– Да, – сказал я. – Нужно застирать.

Наверное, мой голос показался ему каким-то особенно бесцветным, потому что Боря нахмурился.

– Максим Сергеевич, – сказал он. – А Жданову можно в корпус?

– Я его провожу, – сказал Максим Сергеевич.

Боря еще некоторое время смотрел на меня, и я не мог понять, что выражает его взгляд, только видел, что глаза темнее обычного. Потом он посмотрел на дверь. Эдуард Андреевич его не звал, но Боря чувствовал нервозность.

– Надо идти, – сказал он, непонятно зачем, снова посмотрел на меня, и я сказал:

– Иди.

Володя сказал:

– Нет уж, это я пойду. По праву первородства, так сказать.

Так и вышло, что провожать меня вместо Максима Сергеевича пошел Боря.

Солнце уже было высоко, и по небу быстро плыли облака – знак ветреного дня, но ветра я не чувствовал, хотя видел, как от него колышутся листья. Колышутся и шумят.

Боря сказал:

– Полный «пиздец», да?

– Нет, – сказал я. – Не ругайся.

Ходить я снова мог прилично, но ноги будто действовали самостоятельно, я не чувствовал в себе намерения идти или окончательного контроля над своим телом. Ходьба как будто происходила сама по себе и никак не была связана с моей волей или способностью. Это чувство очень сложно объяснить правильно.

– Ну, – сказал Боря. – Это все ради войны. Война! Война – мать родна. А?

Войну Боря любит и все, что с ней связано. Мне кажется, он хотел так меня подбодрить.

– А мы на море, наверное, не пойдем, – сказал я. Мне стало грустно.

– Не знаю, – сказал Боря. – Вечером, может. Да ладно, наверняка стремно было?

– Нет, – сказал я. – Не было. Но было больно.