Книга Красная тетрадь, страница 72 – Дария Беляева

А потом закричал в голос, но мой крик не стал особенно постыдным, потому что потонул в симфонии многих других воплей. Куда, кстати, более громких, чем те, которые раздались при моем появлении.

Но и существо было куда больше и страшнее меня.

Особенное удовольствие (в равных пропорциях смешанное с ужасом) доставил мне громкий Борин крик.

Но громче всех верещал Андрюша, единственный, кто сохранил относительное спокойствие при моем появлении. Я никогда не слышал звука громче ни от него, ни вообще.

После скромной радости по поводу Бориного позора (во всяком случае, позора не меньшего, чем мой), я вдруг осознал, что могу сейчас умереть самым чудовищным и, главное, антинародным, мракобесным, суеверным, непрогрессивным образом.

Однако мне не хотелось, чтобы моя гибель сопровождалась еще и нарушением правил пожарной безопасности, поэтому я подхватил свечу с зеркала прежде, чем вскочить.

Задувать свечу не пришлось, от моего резкого движения она погасла, зато горячий воск полился мне на пальцы. Почти тут же Ванечка наступил на зеркало, и оно треснуло, шкатулка повалилась набок, балерина сделала полукруг и замерла, упершись в пол, музыка задрожала и зациклилась на одной ноте.

Степень происходившего вокруг хаоса сложно передать словами. Фира, как кошка, взлетела на кровать, Алеша же залез под ту же кровать с быстротой мыши.

Валя схватила подушку, Мила и Боря одновременно потянулись за крупным осколком зеркала, Диана швырнула в черное существо пригоршню ракушек из кармана.

И только мы с Володей замерли. Володя, кажется, единственный не впал в истерику.

А я, конечно, хотел бы сказать, что тоже в нее не впал, да только замер я, скорее, от ужаса.

Ожидание было утомительным. Если я умру таким позорным образом, думал я, пусть только будет быстро и не очень больно. И куда подевалась вся моя хваленая смелость? Теперь мне весьма стыдно за этот эпизод.

Существо приближалось, диапазон издаваемых нами звуков увеличился, а затем фигура, приблизившись ко мне, сдернула с себя ржавый венец и сказала:

– Дебилы.

Черная ткань соскользнула вниз, и я с большой радостью увидел перед собой отца Милы, того самого мрачного мужчину.

Он не засмеялся, но я видел, что ему смешно.

Мне же смешно не было. Я аккуратно поставил погасшую свечку на тумбочку, машинально сказал Ванечке:

– Осторожно, осколки.

Ванечка сказал:

– Блин, дядя Стас!

Я не сразу узнал его отчество, так что пока назову его Станислав.

Так вот, Станислав смотрел на нас. Ничто в его лице не выдавало смех и радость, но мне все-таки казалось, что своей выходкой он гордится.

– Доволен собой, папа? – спросила Мила. – Ты всё испортил.

– По-моему, я придал этой истории хоть какой-то смысл.

– Ну умат, – сказал Боря. – Это было круто.

Я сказал:

– А если бы у кого-то оказалось слабое сердце?

– Наверняка у тебя, маленькая зануда, – сказал мне Станислав.

Мрачный, породистый, злой, совершенно байронический герой, Станислав вселял в меня ужас и без черной накидки.

Андрюша сказал:

– Сейчас Максим Сергеевич придет.

– Спорнем, что нет, – сказал Володя.

Станислав сказал:

– Надеюсь, это послужит вам уроком. В мире есть вещи пострашнее духов и призраков.

– Какие например? – спросил Ванечка.

– Например, я, – сказал Станислав.

– А как ваше отчество? – спросил я.

– Константинович, – сказал он. – Но это не точно.