Книга Красная тетрадь, страница 220 – Дария Беляева

Ее странная прямота меня поразила. Я бы сам никогда не решился сказать все так напрямик.

Мила сказала:

– Я совсем ничего не смогу сделать, если ты решишь по-другому. Но мне кажется, что ты его жалеешь.

– Это неправильно.

Мила пожала плечами и указала рукой на кормушку.

– У вас получилась красивая вещь. Я когда шла к тебе, то подумала: если кормушка упадет, то ты, наверное, скажешь. Глупо, конечно.

– Немного.

– Только реши сейчас. Я так боюсь, что все сорвется. Реши сейчас, чтобы я знала, что он в безопасности.

– И ты просто дашь мне решить?

– Нет, я попробую тебя убить.

Она коротко засмеялась, а потом засмеялся и я.

– И в самом деле.

– Вот именно.

Нужно было принимать решение сейчас. Я закрыл глаза и вдруг ощутил большую легкость. Теперь я мог сделать этот выбор раз и навсегда прямо здесь, прямо сейчас, под теплым, сильным ветром.

Мила взяла меня за руку, ее пальцы были холодными, но очень нежными. Я вдруг ощутил трепет, которого не ощущал прежде никогда. Это было не то, что с Валей, не то, что с Маргаритой, а как-то совсем по-другому, хотя Мила мне даже не нравилась.

Она сказала:

– Ты скажешь или нет, Арлен?

И хотя сама картина (мальчик и девочка смотрят на санаторий в ветреный день) получилась бы по-детски наивной, подтекст ее вдруг показался мне очень взрослым. Девочка, любившая моего друга, сжимала мою руку и просила меня не выдавать его. Как это было бы естественно, будь мы лет на двадцать старше и давно уже на войне.

Но я, скорее всего, никогда не буду на двадцать лет старше.

Большой палец Милы, холодный и нежный, прошелся по моим пальцам.

– Арлен, – сказала она. – Сейчас.

Не то слишком по-детски, не то совсем уж по-взрослому, я повернулся к ней, взял ее за плечи и выдохнул:

– Не скажу.

Мила улыбнулась и сказала:

– Я в тебя верила.

– Ты красиво играешь на скрипке.

– Спасибо, – сказала она. – Ну, мне пора.

Она со смехом вырвала руку.

– Ну всё, хватит!

Когда Мила убежала, я понял, что решение все-таки принято.

Вечером мы с Андрюшей и Дианой ходили искать личинок, но никого не нашли. Я остро почувствовал себя лишним и оставил Андрюшу с Дианой ловить жуков.

Когда я вернулся в палату, то услышал, как Боря поет. Он сидел на балконе и выводил тоскливо и пронзительно красивую, нежную песню.

– Ты сейчас далеко-далеко, между нами снега и снега, до тебя мне дойти нелегко, а до смерти четыре шага!

Я не стал ему мешать. По-моему, эту песню может адекватно понять только человек взрослый, который знает уже и любовь, и войну. А Боря таковым не являлся. Но получалось у него все равно на диво пронимающе и искренне.

Что сегодня за день такой, подумал я, все ведут себя так, словно перестали быть детьми.

Когда Боря закончил петь (до чего странно, петь без зрителей, но он их себе, наверное, навоображал), я сказал:

– У тебя плохое настроение?

И тут же понял, что сказал такое зря. Не знаю, когда можно спрашивать о настроении у человека, который потерял близкого. Наверное, через год или даже через полтора года. Но Боря не разозлился. Он тоже до странного взрослым тоном ответил:

– Отчего же плохое? Я вон песни пою.

– Тебе не хватает гитары.

– Дома есть, но она Володькина.

Я вышел к нему на балкон и с прискорбием узнал, что наши полотенца ужасно пропахли сигаретами.

– С Ванечкой все хорошо. Он связался с Милой.