Онлайн книга «Красная тетрадь»
|
– Скорее всего, твой мозг будет восстанавливаться довольно быстро. Вряд ли эти припадки приведут к значительной деградации. – Нет, – сказал я. – Прошу прощения, я спросил не так. Я имел в виду именно бесполезным. Когда у товарища Шиманова, папы Бори и Володи, начались такие припадки, его отправили обратно на Аврору. Это ведь неудобно в бою. Эдуард Андреевич помолчал с полминуты, а потом сказал: – Уверен, для тебя смогут найти дело. Я сказал: – Но я собираюсь быть героем. – Лучше бы ты беспокоился о своем здоровье. – Здоровье меня совсем не беспокоит! Я чуть не плакал, мне стало так невероятно обидно. Эдуард Андреевич прописал мне противосудорожные препараты и сказал, что припадки вполне могут быть временным явлением, а редкие припадки, не чаще одного раза в полугодие, встречаются у десяти процентов солдат. Я сказал: – Но у меня уже было три припадка. – Все происходящее для твоего организма – шок, Жданов. Твой мозг изначально был склонен выдавать судорожную активность. Масла в огонь подлил Боря, он все смеялся и говорил: – Вот! Вот! А какой ты психопат, а? Эпилептоидный! Это все изначально было понятно! Доктор Шиманов никогда не ошибается. И я вдруг сильно схватил его за запястье, так, что от неожиданности Боря даже вскрикнул. Нас разнял Володя. – Оставь человека в покое, Борька, – сказал Володя. – Не видишь, болеет человек. – Я не болею, – сказал я. Володя сказал: – А даже если и не болеет, все равно ты Арлена задолбал. Боря сказал: – На правду не обижаются. – Правда глаз не колет, – сказал Андрюша. – Это-то ты к чему вообще? – взвился я. И так я на всех почему-то обиделся (хотя дело, скорее, было во мне, в моем состоянии), что попросил у Максима Сергеевича разрешения погулять в городе, и он неожиданно мне разрешил. Я спросил: – Вы уверены, что хотите мне разрешать? Вдруг я попаду под машину или утону? Максим Сергеевич сказал: – Возможно, ради этого все и затевалось. И хотя он сказал все в своем обычном стиле, я снова испытал обиду и ушел. Я даже хотел перейти дорогу на красный свет, но не смог. Мне было так плохо, и я чувствовал, что совершенно никто не может мне помочь. Тогда, в надежде справиться со своими чувствами, я отправился на почту, чтобы позвонить маме. Я хотел рассказать ей все, но уже на середине дороги передумал. Мне просто хотелось услышать ее голос. Я зашел в красивую, обшитую ярким налаченным деревом телефонную кабинку, опустил монетку в автомат, жадно ее сглотнувший, и стал набирать номер. Монеток у меня имелось не так уж и много, они блестели на ладони и ярко, кисло пахли. Мама взяла трубку быстро – через два гудка. Я сказал: – Привет. Она сказала: – Арлен! Я испугался, мне показалось, ей плохо. И я не знал, как утаить от нее, что я волнуюсь и боюсь. В письмах это получалось легче. – Как ты? – выдохнула она. – У меня не так много монеток, мама, – сказал я. Шума не было, в кабинке стало душно. Я молчал и водил пальцем по металлическому корпусу телефона. Мамин голос, чистый и так бесконечно мною любимый, звучал в телефонной трубке ясно и красиво. Она спросила: – Почему ты молчишь? Я сказал: – Просто хочу послушать твой голос. Я соскучился. На самом деле я не мог ничего ей сказать. Не потому, что это какая-нибудь военная тайна, а потому, что я не должен причинять ей боль. Потому что я мог причинить ей боль так легко. |