Книга Щенки, страница 20 – Дария Беляева

Правильно, да неправильно. Словно черт меня дернул нарушить установленный порядок, тысячелетием проверенный алгоритм. И, когда оглянулся я на Юрку с Антоном – у Юрки взгляд был такой: не понимаю, что я делаю. И только Антон шел, как ни в чем не бывало – словно ничто из этого не имело значения.

А когда я землю на гроб кидал, то и вовсе не знал, что сказать. Сказал:

– Ну, спасибо тебе, что живу эту жизнь. Наверное. Свидимся, родная.

Юрка стоял подольше, а Антон подвел к краю могилы свою благоверную – снова ее за локоть взял и не отпускает, и смотрит в черноту земли. И, когда горсть взял, пришлось и ей наклониться с ним.

Ну а потом все – вот и сказочке конец, всем сказочкам такой конец.

Юрка сказал:

– Пока простой крест пускай постоит, потом будет памятник.

– Денег отсыпать тебе? – спросил я. – На памятник.

– Не надо, Вить.

– Пусть даст денег, – сказал Антон. – И я дам. Нечестно это.

Засобирались в ресторан, а я сказал:

– Я еще к Сереге зайду.

– Это друг твой? – спросила Анжела.

– По Афгану.

– Я так и поняла.

– Она само очарование. Давай, Юрец, накалякай адрес мне – я доеду.

– Мы подождем.

– Не надо, друзей надо в спокойствии посещать.

Ну, помялись они и уехали, бумажка с адресом легла в карман ко мне. Пошел купил гвоздик, сходил к Сереге, от снега все почистил, насколько это руками можно,поболтал с ним, да двинулся. На обратном пути к матери опять зашел – хоть участок, думаю, запомню. Мне ж в ту же землю лечь, походу – ежели довезут. Ну, это у меня такая идея, что в Москве я не помру. Вроде как в Москве междумирье, где ни жить, ни умереть толком невозможно.

Ну так вот, думаю, в ту же землю лягу в итоге. Отец мой из Кемерово – у него там родичи, там и хорониться хочет. А мне что Кемерово? Я его и не видел никогда. Новосибирск вот видел – к другу ездил, помню вкусные пельмени, и то, как долго сидели с ним у здания оперы, и даже билеты взяли, но в оперу не пошли – потому что все там были жутко официальные, а мы нет.

Хороший, короче, город. И Кемерово, наверное, хороший – да только я его не люблю, потому как не знаю, а могила – дело серьезное, навсегдашнее.

Так что остается только к матери подселяться. С Серегой, опять же, недалеко – дружбан будет. Ну, думаю, гляну на будущий дом, а то и не разобрал толком ничего, есть ли там красота по типу дерева.

А там, на свежей горке землицы, кошечки спят. По серьезу, прям две кошечки, одна к другой, как ложечки, как инь и ян. Ну, только обе черные.

Кошек на кладбище особо не видать обычно, а? Ну, то есть, встретишь какую, но редко, а чтоб прям на могиле – такого вообще никогда. Подошел я, думал шугануть животинок, а жалко их стало – холодно им. Ну, сходил на остановку, в ларьке купил сосисок. Думаю, ну, вернусь, кошек нет уже – поем сосисок сам.

А они там лежат.

Я им:

– Киса-киса!

А они – ноль внимания. Подумал: замерзли, что ли? Подошел, а они на меня уставились – глаза желтющие. Здоровые, большие котейки. Ну, сманил их сосисками, хотел на выходе покормить, да только они за ворота ни лапкой, ни хвостиком.

Ну, достал нож, порезал им сосисок у помойки, полной старых цветов. Сожрали все, бестии, сосиску за сосиской. И сели, облизываются.

– Ну, бывайте, – сказал я. – Надеюсь, вы хорошая примета, а не плохая.

Обернулся еще у ворот, а они сидят и смотрят. Глаза блестят, четыре золотинки, и будто бы в темнеющем воздухе одни эти золотинки остались.