Книга Паранойя. Бонус, страница 24 – Полина Раевская

Ни тебе понимания, ни послаблений. Наоборот, со старта и по самые гланды отсыпаются «ништяки».

Как говорится — за что боролся, на то и напоролся: раз такой орланище (читай в рифму) гордый и парящий над земными хворями, на тебе охуенно-невъебенному вагон ревности и дрючки прямо в бестолковую извилину.

Настька как заголосила, загомонила: «бабы, телки, все дела», я аж потерялся. Извилина-то и без того бестолковой была, а после интенсивной дрючки вообще из строя вышла, стоило моей Паскуде из отпуска приехать и додумать свою историю, глядя на “сиделку”.

Ну, а я че? Мы орланы* (читай в рифму) гордые, высоко парящие, особенно, когда нас больных-худых в упор не видят.

Сгорел сарай, гори и хата! Иди-ка Настька ты… кхм, в общем, так рифмоплет гордо-парящий остался за няньку, а фантазерка-сказочница вместо того, чтобы обратиться к офтальмологу, укатила на неделю моды.

Молодцы? Молодцы. А они… как там по рифме?

Именно — сосут.

Вот и сосем. Кто коктейли с уксусом (в китайском сленге “пить уксус” — ревновать), кто— барбитуру всех мастей и сортов.

“Горько! Горько! Ой, как нам горько!” — скандируют остатки раздолбанной извилины, понуждая примирительно засосаться. В конце концов, чего поодиночке сосать, вместе-то веселее.

Так-то оно так, но мы же гордые: одна к гадалке пойдет, другой, чтоб в рифму, и того помрет. Такие вот страсти по-русски, хоть кричи и бей в ладоши: “Ай да Пушкин! Ай да сукин сын!”.

Тем не менее, шутки шутками, а гадалка — это уже не смешно, да и дети смотрят, как брошенные, дворовые кутята: с подозрением и долей воинственности, мол, мы на свою территорию никаких внеБАрачных, а тем более, внебрачных не пустим, и пока мамку нам не вернешь, тебе тоже дорога закрыта.

Заявление не то, чтоб серьезное, но я хоть и не родитель года, а все же отмахнуться не могу. Жалко мальцов, все ведь понимают, переживают по-своему. Мы, конечно, с Настькой можем до бесконечности играть в ролевуху “гордо-парящий рифмоплет и слепошарая сказочница”, но родителями быть не перестаем и на сегодняшний день эта наша приоритетная роль, поэтому, папа Сережа, стиснув зубы, затыкает в себе гордо-парящего и, насрав с высокого полета на предписание врачей, и столетнее изобретение Александра Белла, летит в Париж. Орлан жеж! Тут уж ничего не попишешь. И неважно, что с одной оттраханной извилиной и почти отвалившейся почкой. Любовь, как раз, про “вопреки”. Так что словами моих кутят: “лов энд пис”, все будет… чисто по-Пушкински — в рифму.

С таким боевым настроем прилетаю в Париж. «Сиделка», естественно, со мной. Моя извилина хоть и изнасилованная, но пока ещё живая и на тот свет особо не стремится.

Час уходит на всякие врачебные манипуляции, час — на пробки до квартиры в центре Парижа, час — на то, чтобы немного выдохнуть и узнать, куда Настька ускакала на ночь глядя.

Звонить ей я по-прежнему не хотел. Воскрес, понимаешь ли, дух авантюризма, потянуло пошалить да предаться легкому вуайеризму в духе раннего Ари Акермана.

Ну, а что? Дома да под ручку со мной, жена — это одно, а сама по себе, в широком кругу — вот, где интерес. Стоит уточнить, интерес без каких-либо подозрений, сомнений и желания подловить.

В ком в ком, а в своей малышке я абсолютно уверен. Просто хочу полюбоваться ей со стороны, вновь, как десять лет назад взглянуть не замыленным бытом взглядом,а глазами других людей.