Книга Портрет содержанки, страница 89 – Ника Черри

То, что между нами нет трепетных чувств, которые обычно характерны для супругов, я поняла за первые несколько дней пребывания в доме. Меня не тянуло к нему, а он всячески избегал меня. Может десять лет назад и было что-то, но сейчас нас связывал только общий ребёнок.

Всё свободное время, а его у меня было много, я проводила в собственной библиотеке. Эта маленькая ниша в стене была похожа на отдельную комнатку. Уютное кресло, сохранившее очертания моей фигуры, и мягкий ламповый свет свидетельствовали о том, что раньше я здесь проводила много времени и очень любила это место. Для меня этот уголок был местом силы, спокойствия, безмятежности и тишины. Лишь там я забывалась, тревожное чувство, что мне надо куда-то бежать, что я забыла о чём-то важном, ненадолго покидало меня, когда я погружалась в чтение.

Я многое забыла из своей прошлой жизни, то отчётливо помнила, что моя любимая книга — «Грозовой перевал». Именно её я выбрала на сегодня. Устроившись поудобнее в любимом кресле под мягким пледом и с чашкой чая в руках, я приступила к чтению. Но стоило мне раскрыть пожелтевшие страницы, на пол выпал маленький листок бумаги. Странную я, однако, подобрала закладку.

Но стоило мне развернуть его и заглянуть внутрь, как я обомлела, а чашка выпала из рук и со звоном разбилась в дребезги, оставив на полу крупные осколки фарфора и растекающееся по ковру коричневое пятно.

На бумаге был карандашный набросок… моей обнажённой фигуры. Я словно смотрелась в зеркало, настолько точными были детали. Человек, нарисовавший это, явно видел меня голой и не раз. Каждая родинка на месте, каждый шрам. И я на нём такая… счастливая.

Зачем-то оглянулась по сторонам, хотя в комнате кроме меня никого не было, и пугливо спрятала листок под подолом свитера. Прокралась к кровати на цыпочках, и, как в детстве, укрылась им с головой. Лишь там, в своём импровизированном убежище, я осмелилась развернуть рисунок снова и залюбовалась им. Художник явно относилсяк своей работе с чувством глубокой привязанности. То ли само дело его безумно вдохновляло, то ли натурщица, то есть я. В обычные штрихи карандашом было вложено столько экспрессии, эмоций. В этом рисунке была душа.

Я всё ещё не ассоциировала себя с этой девушкой. Она была другой. Расслабленной, удовлетворённой, влюблённой. В зеркале на меня по утрам смотрела совсем другая я. Я будто подглядывала за чужой жизнью, смотрела кино.

Сразу столько чувств нахлынуло. Я захлебывалась подступающей тревогой, взявшейся из ниоткуда. Кто нарисовал это? Как давно это было? У меня появился шанс узнать что-то о себе, и впервые это не вызывало у меня тошноту, а дарило надежду. Вся моя теперешняя жизнь… пуста. А в этом рисунке есть жизнь. Настоящая, яркая, светлая, с искоркой призрачного едва уловимого счастья.

Не сразу заметила, что на обратной стороне что-то написано. Мелким неразборчивым почерком, будто впопыхах или на эмоциях. Мысль автора бежала быстрее, чем могла повторить его рука. Не с первого раза, но мне удалось разобрать эти каракули.

Пока я читала строка за строкой, на глазах непроизвольно наворачивались слёзы. С каждым предложением в груди становилось всё больнее. Рёбра сжимали трепещущее сердце, я не могла вздохнуть полной грудью. В этом письме какой-то парень по имени Камиль признавался мне в любви. Он прощался, и я чувствовала всю ту боль, что он вкладывал в слова, но не терял надежду, что однажды я выберу его, а не мужа.