Книга Навсегда моя, страница 65 – Ники Сью

— Сейчас еще посмотрим: кто, кого! — уверенно заявляю и совершаю очередную попытку.

Палочка снова пропитывается мыльным раствором, и я, сосредоточенно закусив губу, дую.

— О! Смотри! — от восторга прикрикиваю, когда огромный пузырек взлетает в воздух, и переливается, от попаданий на него лучей солнца.

— Осталось девятьсот девяносто девять, — шутливой интонацией произносит Гордеев.

— Я буду до пенсии этим заниматься.

— Ладно, так уж и быть! Помогу тебя. — И мы, как два озорных ребенка, заполняем улицу прозрачными шариками.

Но самое забавноев другом: мы действительно ощущаем себя детьми. Теми самыми, которые должны были подружиться восемь лет назад, и играть в огромном дворе особняка днем, а вечером рассказывая под фонарем страшилки. Вот только когда я пересекла порог нового дома, не только мое детство закончилось, и Глеба тоже. Я всегда знала, что он улыбался, смеялся, был озорным мальчишкой, правда до меня.

— Твое желание должно исполниться, — говорит Гордеев, выбрасывая в урну пустые тюбики от пузырей.

— Надеюсь, — мне немного грустно, потому что больше всего на свете я хочу быть свободной. Вырваться из-под оков чьих-то ожиданий.

— Что там у нас дальше по списку обязательных дел, которые нужно исполнить до наступления зимы? — Глеб будто считывает мои эмоции и не задает лишних вопросов. Мне даже приятно, что он не давит, наоборот терпеливо ждет. Сказать по правде, я тоже жду. Мне почему-то кажется, у него есть, что мне рассказать.

— Не знаю, — неуверенно отвечаю, взглянув на Гордеева. Мы идем медленным шагом вдоль аллеи, наслаждаясь прогулкой.

— Тогда предлагаю вкусно поесть.

— Мне нравится, — с улыбкой говорю я.

Наши руки с Глебом случайно соприкасаются, и он вдруг переплетает наши пальцы. И делает это так с одной стороны обыденно, а с другой, будто не хочет акцентировать мое внимание, что мы стали ближе. Я смущенно прикусываю губу и отвожу взгляд, ощущая, как щеки накрывает легкий румянец.

Это же точно не сон? Мне так страшно потерять то прекрасное, что я неожиданно приобрела.

Обедаем в итоге в закусочной, Глеб выбирает шаурму, а я суп. Хотя мне тоже охота поесть вредной еды, но пока не определюсь точно насчет своего будущего, не рискую набирать лишние калории.

— Бери, — и словно дьявол, Гордеев начинает пытаться накормить меня картошкой фри. Протягивает ломтик к моим губам и смотрит заговорщическим взглядом, мол отказы не принимаются.

— Я не ем такое, ты же знаешь.

— Почему?

— Там двести семьдесят шесть калорий, — чеканю информацию из справочника. Глеб закатывает глаза, отложив картошку.

— Прекращай, а то чокнешься.

— Для балерины ее вес — это… — с придыханием произношу, но Гордеев меня перебивает.

— Я много читал про балет и знаю, что вес не всегда и не для всех важен.

— Но нам говорили… — пытаюсь аргументировать. — Твоя мама…

— Моя матьсбрендила и она не тот человек, который может тебя чему-то учить. В конце концов, Даша, — с его губ слетает тяжелый вздох. — Ты уверена, что в балете самое главное это не есть картошку фри? Может важнее другое? Например, чтобы сердце пело в унисон с танцем. Или…

— Чтобы кто-то приходил смотреть на тебя, и его глаза горели, — сглотнув, шепчу себе под нос.

Наверное, не стоило это говорить. Да и фраза прозвучала как-то в укор что ли, будто я предъявляю претензию Глебу. Мне сразу вспомнились букеты с черными розами, насмешливые взгляды, ухмылка на его лице. Сложно, конечно, в одночасье вычеркнуть прошлое и зажить счастливым настоящим. Поверить в это настоящее.