Книга После развода не нужно возвращать, страница 28 – Катя Лебедева

Старый джентльмен качает головой, и на его умном, иссеченном морщинами лице появляется понимание, даже легкой, одобрительной симпатии.

— Ох… Ничего не поделаешь, дети превыше всех наших планов и контрактов. Что же до вашей невестки, — он многозначительно поднимает бровь, — то должен заметить, это не самое надежное приобретение для вашего сына. Бросать ребенка в чужом месте, в таком состоянии… это, простите, нечто из ряда вон выходящее.

Несмотря на леденящую душу панику, я чувствую, как уголки моих губ невоизвольно, судорожно подрагивают. Он прав. Тысячу раз прав.

— Боюсь, я полностью разделяю вашу точку зрения. Но, увы, что поделаешь, мой сын ее, к несчастью, любит. И я пока бессильна что-либо изменить.

Он кидает короткий, многозначительный, полный иронии взгляд в сторону Глеба, который молча, но с нарастающим напряжением наблюдает за нашим диалогом, с каждым мгновением все больше хмурясь и напоминая грозовую тучу.

— Я все прекрасно понимаю. Конечно, мы можем сделать перерыв. Дети и их благополучие неизмеримо важнее любых, даже самых выгодных контрактов. Вы сказали, полчаса будет достаточно?

— Да, этого хватит. Огромное вам спасибо за понимание. Я невероятно ценю вашу готовность пойти навстречу, — чувствую, как слезы благодарности подступают к глазам, но плакать нельзя. Ни сейчас.

Почти не веря своей наглости и этой внезапной победе, я поворачиваюсь к Глебу, и говорю уже по-русски.

— Я все ему объяснила. Они согласны на перерыв. Они вошли в мое положение, чего не могу сказать о некоторых, — и, не дожидаясь его ответа, делаю решительный шаг к двери, к спасению, к своей дочери, но его рука, сильная и цепкая, резко, словно капкан, хватает меня за запястье.

Боль пронзает руку. Он с силой притягивает меня к себе, его лицо оказывается так близко, что я чувствую знакомый запах его одеколона. Его глаза горят холодным, не скрываемым более гневом.

— Что ты ему там наговорила, а? Какие еще «личные обстоятельства» ты придумала? Ты понимаешь, что одним своим капризом можешь сорвать мне сделку, которую я выгрызал месяцами? Я тебе этого не прощу, Ева, имей в виду, — его шепот похож на шипение змеи, полное ненависти и презрения.

Я пытаюсь вырваться, отшатнуться от этой ядовитой близости.

И в этот момент, словно по воле какого-то высшего, ироничного провидения, дверь в переговорную со скрипом приоткрывается.

В проеме стоит Алиса, моя принцесса.

Ее личико заплакано, щеки пылают румянцем истерзанных слез, в руках она изо всех сил сжимает своего потрепанного плюшевого зайца, своего единственного защитника в этом огромном, пугающем мире.

Она испуганно осматривает комнату, полную незнакомых, строгих взрослых, ища спасения. И тут ее взгляд, скользнув по чужим лицам, падает на меня и Глеба.

Особенно на Глеба, на того самого «доброго дядю» с той самой старой фотографии, которую она тайком хранит под подушкой и на которую смотрит перед сном, рисуя в голове сказку о папе.

Ее лицо мгновенно преображается. Слезы, словно по волшебству, высыхают, а на смену им приходит сияющая, безудержная, ослепительная улыбка, озаряющая своим светом весь мрачный кабинет.

Она протягивает к нему свою маленькую, пухлую ручонку, и звонко, на весь кабинет, пронзив гнетущую тишину, кричит то слово, которое навсегда изменит все.