Книга Шпионское счастье, страница 145 – Андрей Троицкий

Главное, — генералу дали понять, что на кону высокая должность, которая последние два года оставалась вакантной, словно ждала своего хозяина, и теперь, уже очень скоро, вопрос будет решен в его пользу, а государственные награды и внеочередное звание — это своим порядком, без проволочек. Булатов со слезой в голосе ответил, что высшая награда для него — служить отечеству и народу.

* * *

Время тянулось медленно, Булатов, съедаемый меланхолией, читал газеты и подолгу сидел у окна, запихивал пальцы под повязку, закрывающую нос, трогал его кончиками пальцев, —и на душе становилось тревожно. Как-то утром он взял круглое зеркальце, снял повязку с лица и поморщился. Сломанную перегородку носа ему никто не лечил, и теперь нос сросся как-то не так, цветом и формой стал похож на лежалый тронутый плесенью баклажан. Генерал вызвал врача и коротко высказал ему свое недовольство.

Перепуганный врач куда-то убежал, но вскоре вернулся, доложив, что в медсанчасти нет специалиста, который занимается лицевой хирургией, но через посольство уже договорились с одной из здешних клиник. Булатова, как только он закончит со срочными делами, отправят к американцам на операцию. Врач ушел, а Булатов думал о том, что, если с ним что-то случится, наши врачи и посольские бюрократы скажут, что это они, американцы, лицо изуродовали и свели генерала в могилу. Да, этот сломанный нос вроде мелочь, но жизнь портит.

На следующий день врач из американской клиники явился, чтобы осмотреть пациента. Это был высокий еще довольно молодой человек в халате, шапочке и маске. Булатова уложили на медицинский стол, врач склонился над ним и потыкал в нос шпателем, — генерал закричал от боли. Американец что-то сказал русскому хирургу, повернулся и быстро вышел. Русский врач наложил новую повязку на лицо и передал, что нужна всего лишь небольшая, можно сказать, пустяковая операция, которую без проблем сделают американцы там, у себя в клинике… Он махнул рукой в сторону окна и добавил, что после операции Булатов помолодеет и перестанет грустить.

После этого странного визита генералу стало казаться, будто он уже видел человека, который назвался американским врачом, но не в городской больнице Нью-Йорка, а где-то в посольстве или консульстве, среди своих. И представлялся он русским, и вовсе не врачом, — а дай бог памяти, — каким-то референтом. Надо было попросить этого чертова врача, когда он был здесь, снять маску, но это было как-то неудобно, неловко…

Булатов ножницами подрезал бинты и стал с тоской смотреть на обвисший коричневато-сизый нос, который, если зеркальце опустить и посмотреть снизу, своим концом почти достигал верхней губы. Генерал пытался натянуть марлевую повязку, но под нее нос не хотел залезать. Тогда Булатов при помощи клея и ножниц соорудил из двух старых повязок одну большую, пошел в ванную, где висело зеркало, тоже мутное и маленькое, ничерта не разглядишь, видно только, — что на лице болтается нечто большое, прикрытое бинтом, похожее на кусок… Даже слово это произносить не хотелось. И еще одна деталь, — кажется, нос источал запах. Запах того, на что он был похож. «Насколько я понимаю в медицине, это некроз тканей», — подумал Булатов и сам испугался этой мысли.

Утром в понедельник Разин проснулся около шести, принял душ, включил телевизор и сварил кофе, на местном канале говорили в основном о погоде и происшествиях, пожарах и убийствах, которые произошли в Нью-Йорке за выходные. На стоянке у почты Разин оказался без четверти восемь, он проверил коротковолновый передатчик, положил его на пассажирское сиденье. Почта начинала работу в девять, поэтому почти все места оказались свободны, кроме одного.