Книга Гасконец. Том 2. Париж, страница 69 – Петр Алмазный, Михаил Кулешов

С большим трудом, мы отвоевали себе первые два или три метра палубы. Я успел даже подхватить пистолет с раструбом. Он был всё ещё заряжен, и даже пуля не выпала. Так что новое приобретение помогло мне пристрелить ближайшего испанца, и я сразу же засунул его за пояс.

— Отвратительная толкучка! — выдохнул Анри д'Арамитц, становясь бок о бок со мной.

Ещё один испанец свалился под ноги гугеноту, но казалось, что это никак не влияло на их общее количество. Я смог заколоть другого матроса, а потом перед нами возник радостный и покрытый кровью Арман д'Атос. Он успел приподнять шляпу, воткнуть шпагу в грудь какого-то несчастного испанца, а потом снова исчезнуть в суматохе боя.

— Я понял, Анри. Мне всё-таки не нравится абордаж, — грустно сказал я.

В какой-то момент испанцы поняли, что, во-первых, нас больше. Во-вторых, больше нас становилось очень стремительно, а вот их, лишь стремительно меньше. Испанский торговый корабль, хоть и имел на борту множество солдат, офицеров, всё же решил бросить оружие. Капитан Мансфельд с улыбкой вышел вперед, принимая сдачу. Я ожидал, что мы просто перетащим все ценности, однако судно было решено затопить.

Это решение чуть было не привело к тому, что сдавшиеся испанцы попытались снова схватиться за оружие. Однако они уже были окружены, да и в тотальном меньшинстве. И всё же, приказ Мансфельда вызвал у нас, мушкетеров, некоторый шок. Я вышел вперед и сказал:

— Капитан, а зачем вы топите судно?

Мансфельд лишь посмотрел на меня, хмыкнул в свои пышные соломенные усы, да ничего не ответил.

Матросы начали вытаскивать с корабля ценности, а офицеров и команду связали. Тем, кто не был испанским подданным, предложили место у нас в качестве матросов и какой-то рабочей силы. Почти все отказались, кроме пары мальчишек лет тринадцати-четырнадцати, которых сами испанцы завербовали, скорее насильно. Остальных спустили в лодки и отправиликуда глаза глядят.

Им развязали руки только когда лодки уже готовили спустить на воду. Оставили какие-то припасы и весла, но особенных шансов у этих людей не было. Я смотрел на Мансфельда, пытаясь понять, насколько же жестоким нужно быть, чтобы, приняв пленных, позволить себе такое решение. Фактически оставив людей умирать в открытом море. Дорога домой — что в ближайший испанский порт, что в Англию — была для простой лодки практически невозможной.

Мансфельду, думаю, моя выходка на понравилась. Когда судно затопили, он решил поговорить со мной наедине. Отвел меня к каютам и тихо и злобно спросил:

— Мне кажется, шевалье, что вам нравятся испанцы?

— Нет, ни в коем случае, месье, — ответил я. — С чего бы они мне нравились?

— С того, что вы по какой-то причине забываете о войне. Каждый корабль, каждая маленькая медная монетка что они приносят идут на пользу испанскому престолу. Почему вы думаете, что можно было ставить этот корабль? Вы знаете, столько стоит один такой корабль?

— Я догадываюсь, месье, что немало.

— Так почему же я должен был такое богатство оставлять врагу? — с нажимом спросил Мансфельд. Я вздохнул.

— Но люди на лодках, как они, доберутся до берега⁈

— Эти люди знали, на что шли. Эти люди не стали бы брать нас в плен. Запомните, пиратов, шевалье, в плен не берут, их… — Мансфельд вдруг рассмеялся. — Нас вешают сразу. Или топят. Так что я дал им шанс. Вы кто-нибудь давали своим врагам шанс, шевалье д'Артаньян?