Книга Гасконец. Том 1. Фландрия, страница 54 – Петр Алмазный, Михаил Кулешов

Из окна высунулся Планше.

— Мы пойдем, ладно? Спасибо за гостеприимство, — улыбнулся он. В руках слуги была варёная луковица, чёрт его знает, где он её нашел. Скорее всего, скрёб по сусекам, пока я сражался с хозяевами дома. С него станется.

Толстяк в грубой форме предложил ему оральные ласки, но Планше не согласился.

— Как много испанцев ещё прячется по сараям, месье? — спросил я, поднимая с земли арбалет. — Вы не подадите мне колчан?

Толстяк молча бросил себе под ноги колчан.

— Идите в хлев! — приказал я побежденным противникам. Хозяин повиновался. Жена и сыновья последовали за ним. Планше вылез из окна и пошёл за ними.

— Вы нас сожжёте? — безо всяких эмоций спросила жена.

— С ума совсем посходили… — покачал я головой.

Больше мы не разговаривали. Планше запер семейство в хлеву, придвинул к воротам корыто, будто не доверяя старому засову.

— Если бы вы надавили, — сказал он, когда мы уже покидали двор. — Они бы рассказали.

— Я ещё не готов пытать крестьян, Планше, — честно признался я. — Неправильно это.

Слуга лишь пожал плечами в ответ.

Мы вошли в дом, сняли с мёртвых испанцев оружие. Шпаги нам были без надобности, но не хотелось оставлять их врагу. Пистолетов больше не было, что меня несколько огорчило.

— Планше, — не удержался я. — Что там насчёт голода?

— Всё забыли?

— Просто отвечай, — ни нормальной формы, ни тем более знаков отличия у испанцев не было. Походили они скорее на партизанский отряд. Планше хотел передать мне пистолет и пули, но я жестом его остановил. — У меня всего две руки, пусть лучшеу тебя будет.

— Благодарю, месье, — слуга ещё раз оглядел дом, но не нашёл ничего полезного. Мы покинули гостеприимных хозяев, но по дороге к лагерю, я спросил ещё раз.

— Голод, Планше.

— А что голод? Случается.

— Часто? — хотя, я уже догадывался, что ответил слуга.

— У вас бабка от него померла, у меня первая жена и все братья, — пожал плечами Планше. — Жизнь такая.

— Почему?

Слуга остановился. Солнце уже садилось, и в алых лучах я, кажется, наконец-то смог разглядеть его возраст. Морщин было мало, но глаза Планше вдруг стали впалыми и печальными. Кожа скорее серая, чем загорелая. Крепкий, не ниже меня, но зубы и ногти если не почернели, то близки к этому. Он смотрел на меня долго, а потом сказал:

— Я бы тоже так хотел. Забыть всё.

— Планше, пожалуйста. Я только избавился от де Бержерака, мне не нужен ещё один поэтический талант.

— Что вы хотите услышать, месье?

— Почему толстяк считает, что раз придут французы, то придёт и голод.

— Потому что мы платим десятину церкви, — пожал плечами слуга. — А потом ещё вам. И Королю. И за аренду земли тоже. И работать должны на вас, по месяцу в год, бесплатно. И когда в город выезжаем. И если из Гаскони выезжаем. А земля сто лет как мёртвая.

Планше сказал всё это холодно, без злости или обиды.

— Жизнь, месье, — продолжил он. — Прямо как сказал тот испанец. Чупа полас.

— Сколько тебе лет?

Снова пауза. Закатный луч скользнул по лицу Планше, засверкали в сумерках выцветшие глаза.

— Я вас нянчил, месье.

Он был крепким, сильным и сохранил какую-то бешеную прыть. Мне вдруг вспомнились, как рассказывали про африканские племена на каком-то научпоповском канале на Рутубе. Мол, если приедешь туда, увидишь только молодых, крепких и красивых.

— У тебя большая семья?