Книга Жуков. Халхин-Гол, страница 37 – Петр Алмазный, Игорь Минаков

Палатки были переполнены. В воздухе стоял тяжелый запах крови, йода и пота. Врачи и медсестры двигались как тени, их лица были серыми от усталости. И среди них — она. Зина. Она стояла на коленях рядом с кошмой, на которой лежал молодой боец с перебинтованной грудью.

Зина поила его водой из жестяной кружки, ее рука уверенно поддерживала его голову. Подняла на меня взгляд. В ее глазах не было ни смущения, ни ожидания. Только усталость и сосредоточенность на работе. Она кивнула мне, коротко, по деловому, и снова повернулась к раненому.

Я постоял минуту, глядя на эту сцену, потом развернулся и вышел. Все было правильно. Она делала свое дело. Я — свое. И мы, хоть и пересекались, но исключительно по долгу служба. А по другом — точно не сейчас. Возможно, никогда.

Вернувшись в юрту, я набросал в блокноте идею по улучшению системы эвакуации раненых с использованием трофейных японских грузовиков, которые начали поступать к нам после сегодняшнего боя. Это была конкретная, практическая задача. Та, с которой я мог справиться. И это было куда проще, чем разбираться в запутанных лабиринтах человеческих чувств.

* * *

Успех нашего наступления на северном участке был очевиден, но японское командование быстро опомнилось. Через три дня, когда наши передовые части уже готовились развивать успех, поступили тревожные разведданные. Конев, лицо которого почернело от бессонных ночей, доложил:

— Георгий Константинович, противник стягиваетрезервы. Сюда, — он ткнул пальцем в карту западнее нашего прорыва. — Наши наблюдатели отмечают движение мотоколонн. И есть сведения о переброске их 1-й танковой группы.

Это меняло все. Японцы не пытались лобовой контратакой выбить нас с захваченных позиций. Они готовили классические «клещи». Пока мы углубляли прорыв, их подвижные группы должны были ударить с флангов, окружить и уничтожить наши ударные части.

— Подтвержденные данные? — переспросил я, вглядываясь в карту.

Местность в районе предполагаемого контрудара была сложной — песчаные гряды, перемежающиеся солончаками, трудные для танков.

— Пока нет. Только сообщения авиаразведки и радиоперехваты. Но картина вырисовывается однозначная.

Я откинулся на спинку стула. План, который работал безупречно, давал сбой. Я знал об этой тактике из истории, но столкнуться с ней лицом к лицу было иным делом. Мои улучшения — дороги, связь — помогали, но не отменяли превосходства противника в маневре на этом направлении.

— Отдать приказ 11-й танковой бригаде и 7-й мотобронебригаде прекратить продвижение. Перейти к обороне на достигнутых рубежах. Срочно усилить противотанковыми средствами западный фланг прорыва.

Кущев, присутствовавший на докладе, мрачно заметил:

— Если мы остановимся, японцы успеют создать прочную оборону в глубине. Мы потеряем темп и преимущество.

— Если мы не остановимся, мы потеряем две бригады, — жестко парировал я. — Лучше потерять темп, чем войска. Выполнять.

Приказы ушли, но напряжение не спадало. Я чувствовал, что теряю инициативу. Противник адаптировался, и теперь мне нужно было импровизировать, находясь в условиях жесткого цейтнота.

Новой проблемой, обрушившейся на меня к вечеру, стал не противник, а собственное начальство. Из штаба фронтовой группы пришла шифровка за подписью Штерна. Командующий требовал объяснений, почему наступление приостановлено, и выражал «крайнее недоумение» в связи с «пассивностью» ударной группировки. Текст был составлен в таких выражениях, что за ним явно читалось не просто недоумение, а серьезное недовольство.