Книга Жуков. Халхин-Гол, страница 33 – Петр Алмазный, Игорь Минаков

— И зачем это? — пробормотал я, больше себе, чем адъютанту.

— А кто их, женщин, разберет, — философски заметил Миша. — Видать, понравились вы ей, Георгий Константинович.

Я поднял бровь. Он смущенно откашлялся. Сама мысль о том, что какая-то медсестра может «проявлять знаки внимания» к комдиву Жукову, казалась мне неуместной. В памяти тут же всплыли скудные сведения о его семье, о жене Александре Диевне и дочерях. Нет, это лишнее. Сейчас не до того.

— Передай ей спасибо, — сухо сказал я, возвращая лейтенанту баночку. — И больше ничего не принимай.

— Есть, — кивнул Воротников, но в его глазах читалось неподдельное любопытство.

День выдался напряженным. Предстояло провести рекогносцировку на северном участке, где мы готовили плацдарм для будущего удара. Пыль, жара, скрип «эмки» на проселке. Мы объезжали позиции свежей 82-й стрелковой дивизии. Командир, полковник Афанасьев, докладывал об обстановке, но я слушал вполуха, больше обращая внимание на расположение окопов, маскировку, состояние бойцов.

И тут, на одном из медпунктов, я ее увидел. Ту самую Зину. Невысокую, худенькую, в выцветшем халате, с косынкой на темных волосах. Она не заметила моего приближения, яростно растирая в тазу белье, и на ее лоб выступили капельки пота.

Увидев нас, она резко встала, вытерла руки о халат и вытянулась по стойке «смирно». Лицо было серьезным, усталым, но глаза… живые, темные, смотрели прямо на меня.

— Вольно, — бросил я, проходя мимо к палатке, где располагался военврач второго ранга Мелентьев. Я собирался заглянуть к нему на предмет проверки готовности военно-медицинской службы к предстоящему наступлению. Разговор был недолгим. Выходя, я краем глаза заметил, как Зина снова склонилась над своим тазом, но теперь ее уши были ярко-красными.

Вечером, вернувшись на КП, я снова наткнулся на нее. Она помогала санитарам разгружать медикаменты из грузовика. Ловко, по-мужски, перехватывая тяжелые ящики. Увидев меня, снова замерла, но на сей раз в ее взгляде, помимо смущения, читался немой вопрос.

Я прошел мимо, не останавливаясь. А в юрте увидел ту самую баночку.Видать, Миша все-таки подсунул мне ее. Открыл. Понюхал. Пахло… по-больничному. И по-человечески. Я ткнул пальцем в мазь и размазал ее по ссадине. Прохладно. Приятно.

На следующий день, проверяя ход инженерных работ, я снова увидел Зину, на этот раз на передовом перевязочном пункте. Она перевязывала раненого бойца, и ее голос, тихий и ровный, доносился из-за брезентовой стенки: «Держись, отец, сейчас все…». И боец, седой уже мужик, видать, сверхсрочнник, слушался ее, как дитя.

Когда она вышла, чтобы сменить воду, наши взгляды снова встретились. На этот раз Зина не опустила глаза, а лишь чуть кивнула, и в уголках ее губ дрогнула улыбка. Я кивнул в ответ и пошел дальше, чувствуя себя нелепо.

«Втягиваюсь в роль», — с раздражением подумал я. Но мысль о том, что в этой суровой военной реальности есть что-то простое и человеческое, почему-то не казалась лишней. Поздно вечером, когда в штабе стихла дневная суета, Воротников, подавая мне вечерние сводки, негромко сказал:

— Товарищ комдив, медсестра Зина спрашивала, помогла ли мазь?

Я посмотрел на свою руку. Ссадина действительно почти затянулась.

— Передай, что помогла. И… передай спасибо.