Книга Одинаковые. Том 6. Революция, страница 20 – Сергей Насоновский, Петр Алмазный

Ленин задумался. Он видел ловушку, но видел и возможности. Вместо долгой агитации и подпольной борьбы ему предлагали готовую машину. Вместо голодных бунтов — внезапное решение продовольственного вопроса.

— И каков будет мой статус в этой… системе? — спросил он, наконец.

— Вы — идеолог и лидер политического крыла, — без колебаний ответил Сталин. — Формируете программу, работаете с интеллигенцией, возглавляете партию. Я занимаюсь экономикой, кадрами и общей координацией. Товарищ Горский и его братья — специальные проекты и безопасность. Мы будем советоваться по ключевым вопросам. Но окончательные решения… — Сталин едва заметно улыбнулся, — должны приниматься быстро и без бесконечных дискуссий. Революция — не дискуссионный клуб.

— По поводу идеологии есть корректировки, которыенужно будет внести в программу. Не обязательно прямо сейчас, но и тянуть не стоит, — добавил я.

Ленин тяжело вздохнул. Он понимал, что ему предлагают роль «первой скрипки», но вовсе не дирижёра. Да и дирижировать пока было бы нечем, разве что оркестром из теоретиков да агитаторов.

— Хорошо, — резко сказал он, словно отрубая. — Я согласен на сотрудничество. Но при одном условии: партия большевиков должна сохранить лицо. Наша идеология, программа-максимум — не разменная монета.

— Ваша идеология станет государственной, когда докажет свою эффективность на практике, — парировал Сталин. — И, Владимир Ильич, идеология — живой организм: требует развития и корректировок. А пока давайте начнём с общего дела. Мы недавно поправили свой план. Сначала старт ставили на январь 1905 года, а сейчас вместе пришли к выводу, что требуется ещё минимум полгода подготовки. Значит, в июне сможем выступить в полную силу.

Он встал и протянул Ленину руку. Тот, после короткой паузы, пожал её. Рукопожатие получилось крепким, деловым. Сделка была заключена.

Возвращались в дом в Женеве молча — у каждого было что обдумать. Событие вышло слишком знаковым. Задерживаться в Швейцарии больше не имело смысла, и мы планировали завтра отбыть домой.

На пороге нас встретил Николай и протянул мне конверт. Телеграмма от Дзержинского. Шифр я разобрал сразу, но новости из столицы ударили как обухом по голове.

Из телеграммы: «Ревизия на всех предприятиях тчк Прежние связи бесполезны тчк Кулагин в больнице тчк Возвращайтесь тчк Феликс тчк».

Новости, пришедшие из Санкт-Петербурга, не порадовали. В этот момент я подумал, что лучше было бы нам все-таки одного из нас оставить в столице. Что там творится прямо сейчас — по сухим строкам телеграммы Феликса, прямо сказать, не разобрать.

Мы с Иосифом переглянулись. В его глазах читалась та же мысль — промедление смерти подобно. Женева с ее теоретическими баталиями и переговорами осталась позади, теперь предстояло тушить самый настоящий пожар, разгорающийся у нас дома.

Сборы заняли меньше часа. Всей нашей группой — мы с братьями, Сталин, Лихачев и бойцы — тем же вечером погрузились в поезд, идущий на восток. Дорога обратно в Россию казалась втрое длиннее. Вместо неторопливых разговоров о будущем устройстве ехали в основном молча, периодически обсуждая возможные проблемы, произошедшие в столице с этой нежданной ревизией.

Сталин курил одну трубку за другой, уставившись в темное окно. Я же пытался прогнать навязчивую мысль: «А не прогадали ли мы, сделав ставку на масштабную сеть? Слишком у многих наши успехи стали костью в горле».