Книга Военный инженер товарища Сталина 1, страница 73 – Анджей Б., Виктор Жуков

— Пить! — хрипел Алексей. — Дайте пи-ить! — хрипел и вспоминал.

В тот памятный день на Курской дуге, после налета немецкой авиации они с Саней распрощались с Борькой. Того с ранением увезли в госпиталь. Потом внезапно пропал Саня. Исчез, как в воду канул. Алексей так и не нашел его. Позднее было наступление. И вот, уже в сорок четвертом, он, Лёшка, попал в плен. Как это было — не помнил. Контуженного взрывом, его настигли немцы. Советское командование сменило направление главного удара, и Лёшкина часть оказалась в кольце. Первые дни в застенках концлагеря были мучительными. Поймали на том самом аэродроме, следовательно, офицеры СС посчитали его за летчика Советской авиации.

— А к летчикам у нас особый подход, — язвительно скалился охранник из местных полицаев.

За окном выл ветер, когда Алексей забылся коротким, тяжелым сном. Тело ломило от побоев.

В этой части оккупированной территории располагался эйнзацштаб Розенберга, при котором всегда находился отдел тайной полиции. По сторонам аппельплаца размещались казармы, столовая, узел связи, комендатура и несколько бараков для пленных. Но отдельные камеры подвальных карцеров предназначались только командирам Советской Армии, кто действительно представлял важную ценность для высшего генералитета нацистов. Сюда, в одну из камер и швырнули Алексея.

— Я не летчик! — изнывал от побоев друг Борьки. — Простой пехотинец. Работал на аэродроме техником.

— Хальт! — кричал на него эсэсовец, толкая в узкий проход, в который едва мог протиснуться любой человек. — Тапфер! — подбадривал он, затем переходил на крик, пиная сапогом в область позвоночника. — Швайне!

Лёшка свалился на сырой, весь в плесени, бетонный пол. Кровь, сочащаяся из простреленной груди, давно свернулась, превратившись в струпья. Хорошо, не задело легкие, не то он бы уже давно упокоился в загробном мире. Впрочем, так ли это хорошо? Он еще не знал, куда именно его бросили, и что именно его ждет впереди. По обрывкам фраз он понял, что его беспамятного доставили к немцам, куда-то долго везли, и теперь он здесь, в каменном «мешке» подземелья.

Железная дверь захлопнулась. В узком окошке для подачи пищи возникли глаза надзирателя, произнесшего по-русски:

— Еду и кипяток получишь утром.

— Постой! — едва шепелявя разбитыми губами, просипел Лёшка. — Ты из русских? Пленный?

По ту сторону двери раздался хохот:

— Какой пленный, мать твою? Я таких гнид как ты, большевиков и коммунистов, давил своими руками еще до прихода немцев. Будь моя воля, сразу пустил бы тебя в расход, паскуда!

— Предатель, кхры-ы… — давил кашель. — Прижился у врага. Дай хоть воды… кххры-ыы… Дай напиться.

— Перебьешься! — осклабилась харя в окошке. — Помрешь, мне забот будет меньше.

— Командование не поощрит такой поступок. — Алексей заметил, что при кашле у него вырываются из горла сгустки черной крови. — Погубишь меня, тебя тоже к стенке поставят.

Надзиратель немного подумал, хлопнул задвижкой. Куда-то ушел, затем появился с кружкой воды. Просунув сквозь щель, плеснул в лицо. Лёшка успел поймать распухшим ртом несколько капель.

— Наслаждайся, гнида, — хохотнул охранник. — Наш герр Заубах, оберштурмфюрер, выколотит из тебя всю информацию. Знаешь, какие у него молодчики в гестапо? Начнут с мошонки. Будут клещами сжимать твои яйца. Потом сдерут кожу и постепенно выколют глаза. Сначала один — потом второй!