Книга Телохранитель Генсека. Том 3, страница 72 – Петр Алмазный

«Арлекино, Арлекино, есть одна награда — смех», — всего лишь одна строчка крутилась у него в голове, повторяясь снова и снова. И она закрывала собой все остальные мечты и тревоги этого человека. Лишь полотно дороги впереди и популярная песенка — остальное пока не важно. Это ж надо так уметь ни о чем не думать! Он либо настоящий водитель-профессионал, либо просто глуповатый и ничем не интересующийся человек.

Я постарался абстрагироваться от «вирусного» водителя, велел остановить машину и пересел на заднее сиденье. Подумал, что пора покупать собственный автомобиль. Хоть какое-то личное пространство появится.

В Заречье меня уже ждали. Леонид Ильич гулял в саду, там мы и встретились. На нем был надет пуловер с рисунком в виде крупных кос, свободные брюки, на голове легкая летняя шляпа.

— Для сентября не слишком ли легко оделись, Леонид Ильич? — я кивнул на сетчатый головной убор.

— Успею еще тепло одеться, дай порадоваться последним теплым денькам… — Леонид Ильич с любовью оглядел пока еще зеленый сад.

Трава пока не пожухла, яблоневые ветви склонялись к земле, отягощенные богатым урожаем. Хотя основной урожай уже собрали, оставшиеся яблоки еще иногда падали в траву.

Леонид Ильич сорвал с ветки спелое яблоко, поднес его к лицу и всей грудью вдохнул нежный аромат.

— Антоновки в этом году много уродилось. Володя, там яблок набрали, если надо — возьми себе. Детей порадуешь. Мои, когда маленькими были, любили яблоки. А сейчас заелись.

Брежнев хотел бросить яблоко на землю, передумал — отдал мне. Бережливость проскользнула в этом жесте, жизненный опыт, который не испортить даже роскошью нынешней благополучной жизни.

— К Галочке в Щеглы съездил. Она меня ненавидит. Такими словами называла, что стыдно вспомнить.

— Она не вас ненавидит, Леонид Ильич, она себя ненавидит, потому и пьет, и бесится, — попытался я успокоить Генсека.

— Ну не скажи, не скажи… Себя она, как раз-таки, очень любит, — Леонид Ильич прошел по дорожке мимо клумб с пышными астрами — белыми, фиолетовыми, кремово-желтыми.

— Твои-то любят яблоки? — спросил он, переводя разговор на нейтральную тему.

— Мои всё любят, — я улыбнулся.

Помолчали с минуту, и я задал мучавший меня вопрос:

— Что-то случилось, Леонид Ильич? Мне показалось, Александр Яковлевич был взволнован. Хотя по телефону не стал говорить, зачем вызывает.

— Рябенко всегда из-за пустяков беспокоится. Не случилось ничего. Просто на душе плохо, сердце прихватывает. Захотелось с тобой побыть, пообщаться. Да и работы очень много. Сам знаешь, конституцию должны принять. Весь день сегодня заседали, а я чувствую — не то. Многословно, размыто, сплошные декларации и лозунги…

Брежнев подошел к скамье, присел, приглашающе похлопал рядом с собой по сиденью. Я устроился рядом. Мысли Брежнева крутились вокруг работы, он сам не понимал, чем вызвано недовольство, почему в груди бурлит глухое неудовлетворение.

— Тут мне наши умники, — наконец, произнес он, — Бовин, Бурлацкий и другие — говорят, мол, посмотрите, как в Югославии. У них Конституция в три раза больше нашей и все расписано. Мол, и уголовного кодекса не надо, и гражданского — все в конституции. А как это все работает? Они об этом подумали? Я вон с Иосипом на охоте как-то разговаривал. Как, спрашиваю, новая конституция? Он говорит: что, мол, мне эта конституция? Все равно как я скажу, так и будет… — Брежнев скривился. — Головокружение от власти у многих сподвижников.