Книга Бывший. Сжигая дотла, страница 48 – Саша Кей

— Что еще ты сделала? — голос уже похож на звериный рык, я и сам с трудом различаю слова в нем.

Дрожащей рукой Маська подтягивает к себе пачку сигарет и, нервно щелкнув несколько раз зажигалкой, закуривает.

Поняла, сучья дочь, что в этот раз ей с рук не сойдет. Она укусила члена стаи, свои семьи. Сейчас я еще ее слушаю, поэтому сдерживаюсь. А потом выбью предательские зубы. Фигурально. Но, блядь кусаться она больше не сможет. И Маська это поняла.

— Что. Ты. Сделала.

Дрянь собирается с духом, но мое терпение кончилось.

Я не выдерживаю и подлетаю к ней, хватая за волосы.

Маська даже не пикает. Еще бы! Вот мать ее таскала ее за волосы от души, а я просто привлек внимание.

— Открой рот и говори.

Сдавленный голос и слеза, выступившая у нее на глазах, меня не трогают.

Инге пришлось хуже.

— Я дала ей понять, что ты автор того, что творится с ее жизнью.

— Какая ты сука!

Инга

В квартире Тамары Львовны я сбрасываю лодочки и, немного стыдясь за тайное удовольствие, босыми ногами шлепаю по теплому паркету на кухню, где уже что-то гремит и позвякивает. Светло-желтые обои даже в пасмурную погоду создают иллюзию солнечного дня. Я как будто впервые за последние шесть месяцев выхожу из подвала на свет, даже воспаленным глазам немного больно.

Шмыгая покрасневшим носом, пристраиваюсь за столом и слежу за неспешными движениями хозяйки.

— Замерзла? Сейчас пить чай будем. С ватрушкой.

У меня в носу щиплет, настолько уют этой квартиры в диссонансе с раздраем в моей душе, где собралась гроза и никак не прольется, смывая тяжелые давящие тучи.

Мне нравится дома у Тамары Львовны: несмотря на то, что сын ей сделал потрясающий ремонт по последнему слову, здесь все равно сохраняется какой-то кусочек прошлого, доброго и трогательного.

— Ну чего ты, как неродная? Руки мой. Сейчас накрою.

Я послушно отправляюсь в ванную, а, вернувшись, застаю на столе шикарный чайный сервиз. Белый с нежными розами.

— Не жалко? — спрашиваю, потому что мне кажется, если я возьму его в руки, обязательно что-то пойдет не так. Я что-нибудь сломаю.

Это же так легко, что-то сломать. Например, меня саму…

— Милая, чего его жалеть? — веселится Тамара Львовна. — Это всего лишь чашки. Черепки. Моя бабка держала потрясающий фарфоровый сервиз в шкафчике и никому не позволяла им пользоваться, пока в одну из ночей крепления от времени не расшатались, и шкафчик это не рухнул. И новенький сервиз превратился в груду осколков, так ни разу и не послужив, и не принеся удовольствия. Ты понимаешь, о чем я?

Я киваю, но глубокий философский смысл меня не трогает. Я, скорее, как тот самый ящик с расшатанными креплениями, внутри которого остались лишь осколки.

— Рассказывай, что стряслось, — требует Тамара Львовна, наливая из заварочного чайника красноватый чай с терпким запахом.

Мнусь.

Не хочу вываливать на нее все, она и половины не знает.

Тамара Львовна встала на мою сторону, когда бабки в подъезде устроили мне трэшатину. В один момент они собрали почти митинг перед дверями квартиры, кричали мне гадости, обещали выжить, угрожали ежедневными ментовскими проверками, чтобы закрыть бордель.

Когда я совсем отчаялась, появиласьона, быстро поставив всех на место.

— Лидка, старая кошелка! Чего ты цепляешься к девчонке! — услышала я хозяйкин голос сквозь хлипкие двери. — Мне, может, твоему мужу сказать, что я вижу в свой бинокль?