Книга Искушение для грешника, страница 76 – Саша Кей

— К тому, сколько козла не корми…

— Ну и к этому тоже, да… Так вот. И Римма, и Антонина бдели за мамкой, чтоб она хвостом не вертела, да выбор сделала правильный, чтоб и по сердцу, и по расчету. Характера особого Анна не имела, поэтому думалось, что и не испортит она себе женской судьбы из-за дурного легкомыслия. В техникуме уже все случилось. Сцепились двое, победил самый дикий. Отец мой. Ничего плохого мамка не рассказывала, да, гусарствовать любил, как я понимаю, и до женского пола охоч. Знал, что бровью поведет и за ним побегут. Но семья была главным, и мать терпела. Да вот, когда война нагрянула и его мобилизовали, вестей от него не приходило. Думала Анна, что на фронте погиб. А он вернулся через десять лет после окончания войны. До Германии дошел, там его раненого выходила немка, и он с ней на пять годков остался, не в ус не дуя, как там жена одна детей тащит, жива ли… А по дороге обратно домой еще и в Краснодаре задержался, заимев там семью. До сих пор не понимаю, чего ж он назад-то приполз. Для мамы, когда она узнала, удар был страшный, но в хозяйстве без мужика было сложнее, чем с мужиком-мудаком. Пустила.

Во все глаза смотрюна бабушку, и чай остыл уже, а я слушаю.

Контуры бабушкиного тонкого намека проступают уже яснее.

— Ну и у меня все сложилось не сразу, про это-то ты уже знаешь.

Черт! А я-то думала, что сейчас она наконец расскажет про первого мужа.

— Ты меня поняла? — уточняет Роза Моисеевна.

— Я только поняла, что хочу посмотреть на твой паспорт. Сдается мне, тебе ни фига не семьдесят. Покажи, — с горящими глазами я смотрю на ба. У нее даже вытягивается лицо.

Но бабушка берет себя в руки.

— Я к тому, балда ты стоеросовая, что все эти красавчики-жеребчики норовистые да страстные нашей сестре добра не принесут. Я, когда двоих сыновей родила, перекрестилась. Да и на тебя потом смотрела, радовалась. Ты мальчиками-то не больно увлекалась. А сейчас вот попала как кур во щи. Знаю я таких, как твой Тихуил. Мне в бинокль прям сразу бросилось.

— Спасся твой куренок, — качаю головой.

— За платьем все еще идем, или ты в растрепанных чувствах?

— В растрёпанных, но идем. Выбор я свой сделала, а душа успокоится, — говорю я. — Не придется тебе перед бабой Фаей краснеть.

— Тю, Фая сама по молодости такое отмочила, что не ей рот раскрывать, — смеется бабушка Роза, и мне даже становится завидно: люди интереснее, что ли, жили, а сейчас одна рутина и безнадега. — Детка, если Марк не к душе, то одно дело, а если взбаламутил тебя залетный орел без всяких обязательств, это другое. Но как бы то ни было, я на твоей стороне.

— Да все уж. Решено, Тихуилы больше не проявятся.

— Вот и чудненько. А теперь пойди и сними с себя чужие шмотки. И выспись, а то вид у тебя плачевный. Ты завтра-то как? Работаешь?

— Из дома, — поскрипев мозгами, припоминаю я. — Только обработка фотографий. И послезавтра только разослать людям на почту ссылку, чтоб скачали, да в отдел маркетинга отправить новые снимки видов.

— Ну, значит, на послезавтра и планируем свадебный марш, — кивает ба.

Захватив столько конфет, сколько в руках поместилось, возвращаюсь к себе.

Взгляд падает на мобильник, лежащий на подзеркальной полочке в прихожей.

Точно. Я же пообещала Марку, что перезвоню.

Почему-то показалось кощунственным звонить ему, когда на мне одежда Раевского. И вообще меня обуяло не просто раскаяние, а настоящий жгучий стыд. Отправив в стирку Олеговские тряпки, я завариваю кофе,забираюсь в горячую ванну и звоню.