Книга Клятва маркиза, страница 104 – Натали Карамель

Но когда я смотрел в ее глаза, я видел все ту же тихую, спокойную преданность. Все ту же благодарность. Все ту же учтивую улыбку, которая никогда не достигала глубин ее души.

Я ловил себя на том, что ревную. Ревную к Софи, которая могла позволить себе капризничать и требовать внимания у Тибаля. Ревную к Мари, которая с гордостью рассказывала об успехах Жана. Ревную даже к Анне-Луиз с ее глупыми побегами – потому что она хотя бы что-то чувствовала, пусть и глупости.

Что я делал не так? Я осыпал Аделину всем, о чем толькомогла мечтать женщина на этом острове. Я был с ней уважителен, нежен, внимателен. Я спрашивал ее мнение, советовался с ней.

Неужели я ей просто… не нравлюсь? Не как мужчина. Неужели все ее «да» было продиктовано лишь трезвым расчетом и благодарностью за спасение? Был ли я для нее просто надежной крепостью, надежным тылом, но не тем, кто зажигает в ее сердце огонь?

Эти мысли терзали меня по ночам, когда я лежал один в своей огромной кровати и прислушивался к тишине дома. В этом доме, полном жизни, предвкушения и любви других людей, мое собственное сердце застыло в немом вопросе, на который я не мог найти ответа. Я был губернатором, который покорил бунты, наладил торговлю, но не мог покорить сердце одной-единственной женщины. И это поражение было горше всех остальных.

Иногда мне казалось, что я не жених ей, а еще один ее проект. Как плантация Жана Леблана. Только в моем случае почва была неплодородной, а садовник — безнадежно влюбленным в свое безупречное, молчаливое и совершенно пустое творение.

Схватки начались на рассвете. Весть пронеслась по дому со скоростью пушечного ядра. Мы все, как по команде, сорвались с мест и ломанулись в уютный, уже обжитый дом Тибаля и Софи. В воздухе витала смесь паники и радостного возбуждения.

Я не пожалел денег. Из Парижа были выписаны три лучших врача-акушера, которые теперь с важным видом распоряжались в спальне, в то время как Тибаль метался по двору, бледный как смерть, и то и дело порывался вломиться к жене. Я едва успевал его ловить и удерживать.

Людовик, получая мои отчеты, был более чем щедр. Его последнее письмо было наполнено редкими похвалами и прозрачным намеком на то, что пост губернатора Сен-Доминго скоро станет моим официально и пожизненно. Но сейчас мне было не до карьеры.

Ребенок родился глубокой ночью. Его первый крик, пронзительный и жизнеутверждающий, прорезал напряженную тишину. Через мгновение дверь распахнулась, и сияющая повитуха вынесла на руках маленький, запеленутый сверток.

— Мальчик! Здоровый мальчик!

Тибаль издал звук, средний между рыданием и смехом, и рухнул на колени, закрыв лицо руками. Потом вскочил, схватил меня в объятия так, что у меня хрустнули ребра, и потащил в погреб.

Мы пили. Пили много. Вино из его погреба текло рекой. Тибаль, пьяный от счастья и алкоголя, разоткровенничался как никогда.

— Помнишь, братец, твой первый бой? А после? Я тебе тогда… тогда самую дорогую проститутку нанял! — он хохотал, разливая вино по столу. — А ты ее два дня из комнаты не выпускал! Бабы потом из всего борделя от меня плату брать отказывались, говорили, лучшего клиента не видели! Я тогда… я тогда в тебе брата своего увидел, понимаешь? Погибшего Ванюшку… А теперь… теперь мы и правда семья! Самая настоящая!