Книга Клятва маркиза, страница 102 – Натали Карамель

Подготовка к свадьбе превратилась в сумасшедший вихрь. Я был обижен на Тибаля. Глубоко, по-мальчишески обижен. Он предал наше братство. Он посягнул на честь моей сестры. Он ходил за мной по пятам, с заживающим носом, и клялся, клялся, клялся, что будет ее обожать до конца дней. Я отворачивался. Но видел, как он смотрит на Софи. И как онасмотрит на него.

Она теперь почти не ходила. При первой же возможности Тибаль подхватывал ее на руки и носил, как хрустальную вазу, бормоча что-то нежное своим грубым голосом. И она смеялась, запрокидывая голову, и гладила его по щеке. Они были счастливы. По-настоящему. И это ранило меня сильнее всего.

Мари, видя это, решила не ждать года и сыграть свадьбу с Жаном вместе с ними. Аделина, конечно, взяла всю организацию на себя, проявив недюжинный талант дипломата и организатора. Она успокаивала всех, всех мирила, всех уговаривала.

Анн-Луиз, оставшись одна, стала вести себя странно. Она тосковала и, чувствуя себя лишней, стала часто уходить одна на рынок или на прогулки. Однажды Тибаль, уже в роли ревностного зятя, вернул ее чуть ли не силой, отчитав меня при всех: «Шарль, следи за сестрой лучше! На острове неспокойно!». Я лишь молча кивал, чувствуя себя последним болваном, который не справляется ни с колонией, ни с собственной семьей.

Три месяца пролетели мгновенно. На свадьбу приплыли родители. Матушка была в полуобмороке, отец – мрачен, но видя сияющую Софи и решительную Мари, смягчились. Тибаль, даже с едва заметной горбинкой на носу, был самым счастливым человеком на острове. В подарок я дал им участок земли – тот самый, что присмотрел для себя с Аделиной.

Но тут Софи проявила характер. Она категорически отказалась иметь рабов. «Или свободные работники, или никакого хозяйства!» Тибаль, не споря, кивал. Он покупал рабов и тут же давал им вольную. Те, кто хотел остаться, работали за честную зарплату. У них все получалось легко и складно, будто так и было задумано.

А я… я стоял на этой двойной свадьбе, смотрел на счастливые лица своих сестер, на умиротворенные лица родителей, на довольную физиономию Тибаля и на свою невесту.

Аделина была прекрасна. Она была душой этого праздника. Все у нее получалось идеально. Она улыбалась, говорила нужные слова, выглядела абсолютно счастливой.

Но я-то знал. Я видел. Это была все та же улыбка благодарного секретаря, радующегося хорошо выполненной работе. Не та безумная, сияющая радость, что была в глазах Софи, когда Тибаль нес ее на руках. Не тот огонь решимости, что горел в глазах Мари, сжавшей руку Жана.

Я все еще не знал, как достучаться до ее сердца. Как заставить ее улыбаться мне так, чтобы этобыло только для меня. Не как губернатору, не как благодетелю, а как мужчине, которого она любит.

И эта тишина в ее сердце, этот невидимый барьер между нами, терзали меня куда сильнее, чем все проблемы Сен-Доминго, вместе взятые.

Прошло еще шесть месяцев. Шесть долгих месяцев, которые пролетели как один сумасшедший, изматывающий день. Если раньше я метался между управлением колонией и попытками понять Аделину, то теперь к этому добавилась охота на Анну-Луиз.

Моя младшая сестра, чувствуя себя, видимо, последней незамужней мышкой на этом корабле безумия, пустилась во все тяжкие. Она то исчезала на полдня с каким-нибудь молодым клерком из портовой конторы, то позволяла ухаживать за собой заезжему французскому поэту с томным взглядом и пустыми карманами. Я был в ярости. Тибаль, став неожиданно ярым поборником нравственности, то и дело приводил ее за шиворот обратно в резиденцию, ворча: «Опять эту пташку поймал! Совсем голову потеряла!».