Книга Новогодний соблазн для босса, страница 14 – Сладкая Арман

— Вам… вам, наверное, смешно, — тихо проговорила она, не глядя на меня.

— Нет, — мой голос прозвучал хрипло. — Мне не смешно. Мне… понятно.

Она подняла на меня глаза, удивленные.

— Понятно?

Я встал, подошел к барной стойке и налил себе виски. Рука дрожала. Я сделал большой глоток, чувствуя, как огонь растекается по жилам, придавая смелости.

— Моя жена умерла, — сказал я, глядя в темно-янтарную жидкость в стакане. — Три года назад. Рак. Она угасала медленно, и я мог только смотреть. Держать ее за руку. И молиться, чтобы это поскорее закончилось. А когда закончилось… я остался один. В большом, пустом доме. С работой, которая потеряла смысл.

Я обернулся к ней. Она смотрела на меня, затаив дыхание. В ее глазах не было жалости, которую я так ненавидел. Было понимание. То самое, которого мне так не хватало все эти годы.

— Я не прикасался к женщинам с тех пор, — признался я, и это прозвучало как самое страшное и самое честное признание в моей жизни. — Думал, что не смогу. Что это будет измена. Ее памяти. Самому себе.

Я подошел к дивану и сел рядом с ней, но не близко. Ощущая исходящее от нее тепло.

— А сегодня… когда я увидел вас… — я запнулся, подбирая слова. — Я увидел не Снегурочку. Я увидел боль. Такую же, как моя. И мне… мне захотелось не просто помочь. Мне захотелось прикоснуться. Чтобы заглушить свою. Вашей.

Она не отшатнулась.Не убежала. Она слушала, и ее грудь высоко вздымалась в такт учащенному дыханию.

— Я не знаю, что сейчас делаю, Галина, — прошептал я, глядя в ее темные, полные слез глаза. — Это неправильно. Безумно. Но я не могу иначе.

Я медленно, давая ей время отстраниться, протянул руку и коснулся ее щеки. Кожа была горячей, влажной от слез. Она вздрогнула, но не отпрянула. Ее глаза закрылись, и она бессильно прижалась щекой к моей ладони. Этот простой жест доверия сломал последние преграды.

Я наклонился и прикоснулся губами к ее губам. Сначала легко, почти несмело. Она ответила. Ее губы были мягкими, податливыми, солеными от слез. Потом поцелуй стал глубже, отчаяннее. В нем было не просто желание. В нем была вся наша накопленная боль, все одиночество, вся ярость на несправедливый мир.

Я снял с нее дурацкий парик и отшвырнул в сторону. Ее собственные волосы, темные и слегка вьющиеся, выбились из-под сетки и падали на плечи. Я запустил в них пальцы, и они оказались невероятно мягкими.

— Григорий… — прошептала она, и мое имя на ее устах прозвучало как заклинание.

Я помог ей встать и, не прерывая поцелуя, повел к своему рабочему столу, смахнул на пол бумаги и посадил ее на край. Она сидела, запрокинув голову, а я стоял между ее ног, целуя ее шею, ключицы, срывая с нее этот блестящий сарафан. Под ним оказался простой бежевый лиф, туго сдерживающий ее пышную грудь. Я расстегнул его одним движением, и она выплеснулась в мои ладони. Тяжелая, теплая, идеальная. Я склонился и взял в рот один сосок, потом другой. Она вскрикнула и вцепилась пальцами мне в волосы, прижимая сильнее.

Ее руки дрожали, когда она снимала мою водолазку, потом принялась за ремень. В ее прикосновениях не было искусности, только жадная, отчаянная потребность. Мы были двумя голодными зверями, нашедшими друг друга в пустыне.

Когда мы оказались обнаженными, я на мгновение замер, глядя на нее. При свете торшера ее тело было похоже на картину старых мастеров — мягкие, плавные линии, соблазнительные изгибы, бархатистая кожа. Никаких недостатков. Только женственность. Та самая, что так пугала ее мужа-идиота и что сводила меня с ума.