Книга Новогодний соблазн для босса, страница 13 – Сладкая Арман

Это был кабинет. Огромный, с большим окном, за которым лежала вся освещенная Москва. Здесь не было ни воя сирен, ни криков. Только тихий гул города где-то внизу. Он закрыл дверь, и наступила полная тишина. Я стояла посреди комнаты, дрожа всем телом, все еще сжимая в руках свои сапоги. Он подошел к барной стойке, налил в стакан воды и протянул мне.

— Пейте.

Я взяла стакан дрожащими руками и сделала несколько мелких глотков. Вода была прохладной и свежей. Я почувствовала, как немного прихожу в себя.

— Спасибо, — прошептала я, не решаясь поднять на него глаза.

— Присядьте, — он указал на кожаный диван.

Я послушно опустилась на край, чувствуя себя нелепо в своем коротком сарафане и растрепанномпарике. Он сел в кресло напротив, откинулся на спинку и внимательно, без спешки, рассматривал меня. Мне захотелось провалиться сквозь землю.

— Меня зовут Григорий, — наконец сказал он. — Это мой кабинет.

— Галина, — выдохнула я.

— Галина, — повторил он, и мое имя в его устах прозвучало как-то особенно, весомо. — Вы… очень грустная Снегурочка.

От этих слов во мне что-то оборвалось. Вся фальшь, вся броня, которую я так старательно выстраивала, рассыпалась в прах. Губы задрожали, и я, стиснув зубы, попыталась сдержаться. Но не вышло. Тихие, сдавленные рыдания вырвались наружу. Я закрыла лицо руками, чувствуя, как по пальцам стекают горячие слезы.

— Мне… мне так стыдно, — выдавила я сквозь рыдания. — Я не должна была… Я не хотела этого…

— Тогда зачем? — его голос был спокоен, без осуждения. Просто вопрос.

И я рассказала. Все. Как застала мужа. Какие слова он говорил. Про Алену с ее идеальным телом. Про долги. Про отчаяние, которое загнало меня в этот костюм. Я говорила, рыдая, срываясь, и он молча слушал. Не перебивая. Не давая советов. Просто слушал.

Когда я закончила, в комнате снова воцарилась тишина. Я сидела, сгорбившись, и вытирала лицо ладонями, размазывая грим и слезы.

— Он — подлец, — тихо, но очень четко произнес Григорий.

Я подняла на него глаза. Он смотрел не на меня, а в окно, на огни города. Его лицо было напряженным.

— А вы… — он перевел взгляд на меня, и в его глазах снова мелькнуло то самое неуловимое узнавание. — Вы просто пытаетесь выжить. В этом нет ничего постыдного.

Эти простые слова подействовали на меня сильнее любой жалости. Они были как бальзам на израненную душу. В них не было осуждения. Было понимание.

Я посмотрела на него — по-настоящему посмотрела. На его усталое, сильное лицо. На глаза, в которых жила такая же боль, как и в моих. На этого незнакомца, который выхватил меня из ада и сейчас сидел напротив, слушая мою исповедь. И впервые за этот бесконечно долгий день я почувствовала не боль, не стыд, не страх. А странное, щемящее чувство облегчения. Я была не одна.

Григорий

Она сидела на моем диване, съежившись, как птенец, выпавший из гнезда. Слезы медленно высыхали на ее щеках, оставляя дорожки на размазанном гриме. В свете торшера ее лицо казалось хрупким и по-детски беззащитным. Она только что выплеснула свою боль, и теперь в ее глазах стояла пустота, смешанная со стыдом.

Я молчал. Слова ее мужа звенели в моих ушах, вызывая знакомое, едкое чувство ярости. «Жирная версия Ватсона». «Складки, целлюлит». Как можно так говорить с женщиной? С человеком, которого ты когда-то любил? Я смотрел на нее и не видел ничего из того, что описывал этот ничтожный человек. Я видел мягкие, округлые плечи. Пышную грудь, высоко поднятую и упругую, вырывавшуюся из тесного лифа костюма. Плавный изгиб бедер, обещавший нежность и тепло. Она была… настоящей. Женственной. И от этого мое давно уснувшее желание проснулось с такой силой, что у меня перехватило дыхание.