Книга Игры с небом. История про любовь, которая к каждому приходит своим путем, страница 53 – Таша Муляр

Кладбище было основано 1750 году. Название своё получило от имени села Богородское, расположенного по соседству на правом берегу реки Яузы. Тогда это была ещё совсем не Москва и даже не ближайший пригород. Когда-то, в далёкие 1500-е годы, село называлось Алымово и принадлежало князю Ивану Лыкову-Оболенскому, который продал его со временем Чудскому монастырю.

Почти столетие в селе было всего шесть крестьянских дворов, окружённых лесами. Сбор грибов, ягод и ловля серебристой рыбы в Яузе – таким был основной промысел крестьян, обложенных барщиной и оброком. В 1680 году на местном кладбище возвели часовню из дерева в честь праздника Успения Богородицы, и в народе село стало Богородским.

Лишь во второй половине XIX века крестьяне Богородского первыми в Подмосковье выкупили в собственность земли своего села, в дальнейшем распродав их под строительство дач. Богородские дачи были многочисленны и недороги. Около 800 участков располагалось на этих землях. На дачах был построен летний театр, продовольственные лавки, рынок и ресторан. В разное время тут бывали Пётр Чайковский, Иван Шишкин, Владимир Маяковский.

В 1902 году Богородское было официально включено в состав Москвы, в нём проложили около 40 новых улиц, по которым москвичи прогуливаются до сих пор, провели трамвайную линию – ту самую, которая не даёт спокойно спать почившим на Богородском кладбище.

Сонечку похоронили на Преображенке. Богородское кладбище много лет закрыто для захоронений, возможно только подхоранивать в семейные могилы. Тонина бабушка, а потом и мать с отцом были похоронены там. Кто же мог предположить, что следующей в семейной могилке будет маленькая прозрачная девочка?..

Чаще всего никто из нас при жизни не задумывается о месте нашего будущего захоронения. Не принято об этом не только говорить, но и действительно думать. Тоня с трудом нашла документы на могилу родителей, когда встал вопрос, где хоронить дочь. Сама она была как в тумане.

Если бы не муж, который, несмотря на горе и потрясение, всё-таки был способен мыслить трезво, то девочку могли похоронить очень далеко от дома, где-нибудь на новых кладбищах, расположенных на огромных новых территориях. Там, как правило, было голое поле без деревьев и душевности, свойственной деревенским и, как редкий случай, старым московским кладбищам.

Их семейная могилка была почти в самом конце погоста, левей от часовни, под огромными липами, видевшими, пожалуй, не только Богородские дачи, но и само село с его крестьянами. Всё организовывал муж. Она была, да и осталась, неживой.

После похорон с мужем они почти не общались. Не было слов и тем, даже слёзы и те закончились.

Антонину словно заколдовали. Будто бы живой человек, а будто и нет никакого человека. Вся эта история с участковым, скорой помощью, свидетелями, допросами, психиатрической экспертизой – пытались подтвердить, что это был несчастный случай, а не умышленное убийство, совершённое матерью, – прошла словно мимо неё, как и не с ней это происходило, словно в немом кино. Она жила внешне, а внутри неё, в замершей душе, происходила огромная ежесекундная работа. Она пыталась осознать, как такое могло произойти с ней и её ребёнком. Словно в детстве, когда разобьёшь чашку и представляешь, что бы было, если бы ты взяла другую чашку, не пришла бы домой в этот момент, не захотела чаю, в конце-то концов, Тоня мысленно пыталась вернуться в тот день и час. Представляла, что она не уснула, что Соня не капризничала, что муж приехал и дал ей поспать, что в тот момент, когда дочка задыхалась под подушкой, позвонили в дверь и она бы бросилась к ребёнку – миллионы вариантов крутились у неё в голове. Но в том-то и дело, что случился всего один, и он был фатальным.