Книга Рожденная быть второй, страница 94 – Таша Муляр

Василиса судорожно сглотнула, вспоминая про куличи. Она уходила все дальше и дальше, совсем не думая о том, что темнеет, что до кладбища идти несколько километров.

…Потом белком с сахаром смазываешь «купола» куличиков, и как маленькие церквушки получаются. Красота. Так трудно было дождаться разрешения отломить кусочек. Бабушка с мамой… Мама… Нет у нее больше мамы. Как, ну как она могла не сказать?! Сделав круг в своих размышлениях, она опять горько зарыдала, уже никого не стесняясь, да и не было никого вокруг.

Да, куличики… На поднос бабушка скатерку стелила, все туда ставили, в каждый куличик по свечке, яички клали и в храм шли. А родители? Да, родители же не ходили! Ну да, коммунистам же нельзя в храм, а вот подлости коммунистам можно. Мысли о родителях, воспоминания о Пасхе – все это чуть отвлекло ее, она вспомнила, что очень холодно, остановилась, подняла воротник пальто, подумала было повернуть обратно, но упрямо пошла вперед. Нет, к ним она не пойдет. Нет, и все. Нельзя так, нельзя так с ней!

– А потом уже, после Пасхи, значится, в родительскую субботу – на кладбище. Мы ведь малые, не понимали ничего, как праздник воспринимали, глупые. А какой же это праздник-то – на кладбище? За могилками ухаживали всей станицей, оградку подкрасить, листву убрать, цветочки прополоть. Мужики – по рюмашке, а как же, помянуть нужно, конфеты всегда с собой брали, «Каракумы» покупали в городе, кто придет… А все же заходили друг к другу, помнишь? Помянуть. Кто придет – конфетку и платочек обязательно в подарок на память, мать платочки эти заранее шила. Значит, на кладбище коммунистам можно было, ага, а в храм нельзя, значит, прикинь? Вот они, двойные стандарты в действии, как говорит нам тот – слышь, Паш, – он, да, он нам говорит, кто страну нашу ведет перестраиваться… А зачем? Чтобы люди погибали, чтобы Пашу моего… А… А-а-а-а! – Она и не заметила, как стала говорить вслух, выговаривая, причитая, изливая свое горе словами.

– Присяду я, Паш, хорошо? Ты подожди, я иду, иду, только вот чуть посижу, очень уж ноги замерзли, да и слабость какая-то… Сейчас посижу и приду к тебе, хороший мой… – Сладкая дрема накрыла ее снежным одеялом. Василиса осела в сугроб у дороги, не удержавшись, уже заснув, привалилась набок. Ей стало невероятно легко и тепло…

– Элла Леонардовна, так тут это, девчонка, по ходу, малая еще, худющая и совсем закоченелая.

Водитель Дома культуры из-за сильного снегопада решил проехать кружным путем и, увидев в свете фар на обочине дороги что-то черное, как почувствовал неладное и решил остановиться.

– Что, Николай Петрович? Что там? – Элла Леонардовна стояла на подножке в проеме открытой двери и старалась рассмотреть, что там заметил водитель и почему они остановились.

– Да девчонка, говорю вам, идите гляньте, можа, признаете.

– Господи, да это же Василиса! Ну, Василиса Бондаренко, дочка наших агрономов, ну дела! – Эля спустилась, наклонилась над девочкой, стала ее тормошить.

– Не пойму, что с ней! – обернулась она к водителю. – Ну, не стойте, давайте же ее в салон отнесем… Сколько уже она тут лежит? Скорее нужно.

В автобусе было тепло. Они ездили в город, на дорогу ушло около часа, Эля как раз замерзла и попросила водителя включить обогрев на максимум – как знала. Эля расстегнула пальто девочки, стала растирать ее тело интенсивными движениями, хлопая по рукам, щекам, тормоша и стараясь вернуть в сознание.