Книга Наперегонки с ветром, страница 78 – Таша Муляр

Верность. Для нее это было точно не пустое слово, и, ожидая верности от мужа, как же она чуть было не подвела его? Почему она почти не поцеловалась – а в ее понимании это уже была бы измена – с абсолютно незнакомым парнем? Значит, она все-таки была жива где-то там, глубоко внутри, и ей не чужды чувства? А что, если она просто сама себе запретила любить? Если она сознательно обделяет мужа, собирается обделить сына? Разве такая женщина достойна быть матерью того мальчика? Если она его не усыновит, может быть, его заберет женщина много лучше нее?

За своими мыслями она не заметила, как вернулся Павел. Обернулась в его сторону, а он уже спит. Голова чуть свесилась, кепка свалилась ему на колени, рот приоткрыт, зрачки бегают во сне, тревожа прикрытые веки. Сопит тихонько, как маленький. Лиса улыбнулась, вспомнив, как чуть не впилась в эти детские пухлые губы.

«Что это было? Паморок, как говорила бабуля. Эх ты, взрослая тетя! Хорошо, что самолет тряхануло и мозги взбодрились!» – журила она себя.

Лиса вытащила из-под сиденья пакет, стараясь не шуршать, чтобы не разбудить мирно посапывающего Павла. Положила на колени, развернула и вытащила квадратный пухлый фотоальбом. Купила в аэропорту в сувенирной лавке, пока ждала рейса. Не удержалась. На обложке мятного цвета в белый горошек был нарисован симпатичный плюшевый мишка и крупная надпись: «Мой первый альбом». Под обложкой – твердые разноцветные страницы с уголками для фото и милыми надписями: «Мои рост и вес», «Как я рос, рос и вырос», «Когда я сделал первые шаги», «Мою маму зовут…», «Моего папу зовут…».

Она сидела, перелистывала страницы и представляла, что совсем скоро заполнит их фотографиями и записями веса, роста, первыми словами и поцелуями.

Самолет пошел на снижение. В иллюминаторе показались огненные артерии вечернего Красноярска…

* * *

Из-за задержки рейса на последний автобус до Лушенска она опоздала. Хорошо, что один из водителей, который уже вернулся с маршрута, подсказал ей, что можно попробовать уехать с местной автобазы, и даже согласился подбросить ее туда:

– Васильевна? «Буханка» идет сегодня до Лушенска? Принимай пассажирку.

– Ого, Серега, где ты такую красавицу поймал? Господи, а худущая-то какая; поди, москвичка? И раздетая совсем! Мороз же, девка, околеешь по дороге, накось, платок возьми. Бери-бери, говорю тебе! – крупная женщина в толстом тулупе, перевязанная шерстяным платком, шустро подошла к ней, чуть не поскользнувшись на заледеневшей к вечеру мартовской луже.

– Ой, что вы, не стоит! Я воротник подниму, и нормально будет. Долго ехать?

Путь был долгим. Поворот за поворотом, в горку и под горку. Белоснежная лента без конца и края с редкими угольно-черными проталинами, обледеневшими к вечеру, напоминала о неторопливости сибирской весны. Дорога петляла и прятала своих путников, заметая следы, которые отважно, километр за километром, прокладывал уазик цвета еловой хвои, прозванный в народе «буханкой». Он казался маленькой букашкой, медленно и бесстрашно ползущей по огромной пушистой белой с подпалинами собаке.

Лиса в ярком васильковом шерстяном платке, точно повторяющем цвет глаз, сиявших на контрасте с полумраком салона, изо всех сил, до боли в окоченевших пальцах, держалась за ледяные узкие доски лавочки, чтобы не скатиться на пол на поворотах, сожалея о том, что наотрез отказалась садиться рядом с водителем, хотя ее уговаривали всем дружным коллективом автобазы. Возле него была пусть чуть теплая, но печь, хоть и ледяная, но ручка над маленьким, покрытым инеем боковым окном, за которую можно держаться и не летать по всему салону.