Книга Курс 1. Ноябрь, страница 39 – Гарри Фокс

А потом был Питомник. Если вчера там пахло страхом, то сегодня запах стал гуще, тяжелее — пот, навоз, псина и что-то ещё, металлическое, почти как запах крови.

Работа была каторжной. Существа, обычно относившиеся ко мне со странным подобострастием, сегодня были на взводе. Гримпсы скалились и кидались калом, кракен бился о стены аквариума так, что по стеклу пошли паутинки трещин. Даже обычно флегматичный болотный тролль огрызался и рычал, когда я пытался сменить ему воду.

И были перемены. Физические. Я застыл перед клеткой медведя-мутанта с тремя глазами — того самого, что обычно тыкался влажным носом мне в ладонь. Его шкура, обычно грязно-бурого цвета, стала неестественно белой, будто его вымыли хлоркой. Но не это было самым страшным. Костяные пластины, растущие у него вдоль позвоночника и на боках, которые раньше напоминали хрупкий панцирь, теперь выглядели как полированная,прочнейшая броня. Они тускло поблёскивали в свете магических шаров, и когда он повернул ко мне одну из своих голов, в его трёх глазах светился не знакомый туповатый интерес, а холодная, чужая ярость.

Я получил свои царапины. Не от медведя — до его клетки я, почуяв неладное, даже не подошёл близко. Меня цапнула за руку маленькая, похожая на летучую мышь с шипами тварь, когда я менял ей поилку. Обычно она просто пищала и вилась вокруг. Сегодня же она впилась зубами так, что кровь брызнула. Рана была неглубока, но жгла как от кислоты и подозрительно медленно затягивалась, даже когда я прижёг её мазью. Потом меня чуть не сбил с ног разъярённый волк-перевёртыш, сорвавшийся с цепи — на его глазах проступила кровавая сетка капилляров.

К концу дня я был насквозь. Пах потом, грязью, кровью и этим всепроникающим, тревожным запахом звериного страха. Усталость была такой, что кости ныли. Я вышел из Питомника, когда уже смеркалось, и прислонился к холодной стене, глядя, как последние лучи солнца догорают на острых шпилях академии. План «не сойти с ума» провалился с треском. Безумие было не во мне. Оно витало в воздухе, засело в клетках Питомника, светилось в чужих глазах. И эти царапины на руке пульсировали тупой болью, напоминая, что граница между наблюдателем и участником в этой странной игре стирается всё быстрее.

Этот день начинался как редкая удача. Мартин, всё ещё бледный и нервный, махнул рукой: «Отдыхайте, граф, Вы и так вчера вымотались. Да и они сегодня… спокойнее». «Выходной». Слово звучало как музыка.

Пары прошли в каком-то сонном, ленивом режиме. Преподаватели бубнили что-то о периодизации истории магии, а я, укрывшись за широкой спиной Громира, а потом за стопкой книг Зигги, благополучно делал вид, что меня не существует. Волкова, сидевшая рядом, лишь периодически фыркала, глядя, как я прячусь, но даже её ядовитые комментарии в этот день казались фоновым шумом. Я уже почти поверил, что план «тихий день» сработает. Что я смогу добраться до комнаты, рухнуть на кровать и погрузиться в благословенную, немыслимую пустоту, где нет ни шипящих кошек, ни дрожащих от ярости тварей, ни древних пророчеств.

Именно в этот момент, переступив порог своей комнаты, я увидел его. Конверт лежал на моей подушке, будто ждал. Ни совы, ни слуги. Просто появился.

Он был из плотного, кремового пергамента, пахнущего дорого и чужеродно. Запах был сладковатым, удушающим, с ноткой специй и чего-то металлического — как парфюм, которым пытаются скрыть запах крови. Лиловая сургучная печать с оттиском мелкого, изящного герба.