Книга Курс 1. Ноябрь, страница 108 – Гарри Фокс

Она не ответила. Вместо этого она стремительно пересекла комнату и опустилась на колени прямо у кровати. Её руки — тёплые, чуть шершавые от работы — осторожно взяли мою ладонь. Она не сказала ни слова, просто прижалась губами к моим костяшкам в почтительном, но отчаянном жесте. А потом её плечи задрожали. Тихие, сдавленные всхлипы вырвались наружу, и моя рука быстро стала мокрой от горячих слёз.

— Ах… простите, господин… я… — она пыталась говорить, но слова тонули в рыданиях. — Я не должна была… как я могла отдыхать? Когда Вы… когда Вы так страдали…

Я поднял свободную руку и медленно, осторожно погладил её по голове, чувствуя под пальцами мягкие пшеничные волосы.

— Всё хорошо, Оливия. За что ты извиняешься? Ты же не виновата.

— Но я должна была быть рядом! — выдохнула она, поднимая заплаканное, раскрасневшееся лицо. В её карих глазах плескалось столько муки и преданности, что стало не по себе.

— Ты бы не смогла помочь. Никто не мог. — мой голос прозвучал тише, чем я хотел. — Я рад, что ты была в безопасности. Вот что важно.

— Ах… Вы слишком добры ко мне, господин, — прошептала она, и в её голосе прозвучала какая-то горькая нота, будто моя доброта была для неё наказанием.

Я тепло, по-братски улыбнулся, стараясь разрядить обстановку. Оливия, словно поймав себя на слабости, резко встала, отвернулась и быстрыми, чёткими движениями вытерла лицо платочком, поправила складки своего простого платья и передника. Когда она снова обернулась, передо мной была уже не рыдающая девушка, а собранная, целеустремлённая служанка. Только чуть красноватые веки выдавали пережитое.

— Вы в чём-то нуждаетесь? — спросила она деловым тоном, хотя голос ещё слегка дрожал. — Что мне сделать? Я сделаю всё, чтобы Вам было комфортно.

— Оливия,— мягко остановил я её. — Сядь. Расскажи мне подробнее… о том, что произошло. В академии. Что ты видела?

— Да, господин, — кивнула она. Оливия придвинула к кровати стул, села на самый краешек, выпрямив спину, и сложила руки на коленях.

Её рассказ в целом подтвердил то, что сказала медсестра: хаос, паника, разрушения. Но она добавляла детали, которых не было в сухих сводках: как Громир прикрывал её и Зигги от летящих обломков, как Лана с хладнокровной яростью отстреливалась от вырвавшейся на свободу твари, пока не подоспела охрана, как Мария организовывала эвакуацию раненых, её голос, резкий и властный, резал панику. Оливия рассказывала чётко, без лишних эмоций, но я видел, как её пальцы сжимаются, когда она вспоминала самые страшные моменты.

Через час, когда её рассказ иссяк, а я, уставший, закрыл глаза, она тихо поднялась.

— Вам нужен отдых, господин. Я схожу в магазин неподалёку, — сказала она уже совсем спокойно. — Вам понадобится смена одежды и… нормальная еда, а не больничная. Я всё улажу.

Я кивнул, не открывая глаз, слыша лишь лёгкий шорох её платья и тихий щелчок закрывающейся двери. В палате снова воцарилась тишина, но теперь она была не такой давящей. В ней оставался тёплый, цитрусовый шлейф и чувство, что в этом безумном мире появилась хоть одна небольшая, но надёжная точка опоры. И чувство вины за то, что эта точка опоры так сильно переживала из-за меня.

Остаток дня растянулся в странном, полувиртуальном существовании. Я провалялся в больничной кровати, уткнувшись в коммуникатор. Лана закидывала меня сообщениями — сначала паническими, потом гневными («КАК ТЫ МОГ ТАК ИСПУГАТЬ⁈»), а под конец — устало-нежными, полными беспокойства о моём состоянии. Мария писала сдержанно, по-деловому, но между строк читалась та же тревога, смешанная с ответственностью за организацию помощи и расследование.