Книга Агент, переигравший Абвер, страница 34 – Хачик Мнацаканович Хутлубян

Тогда по предложению одного из оперативных сотрудников было принято, можно сказать, неординарное решение проблемы.

Планы фашистских спецслужб было решено сорвать не совсем обычным образом. Племенные старейшины и вожди, контролировавшие важные стратегические районы и получившие от гитлеровцев щедрые вознаграждения за будущее содействие, неожиданно исчезли. Их просто выкрали, не мудрствуя лукаво, советские оперативники. Всех. В одну ночь. В самый канун операции. Когда наступил час совершать диверсии, выяснилось, что командовать некому. Напрасно немцы чего-то ждали. Только потратились зря да вождей подставили. Те как пропали, так и не появились больше.

Майер пребывал в болезненно-подавленном состоянии. Будучи настоящим нацистом, сверхчеловеком, он воспринимал неудачи как непозволительную наглость и вызов со стороны дикарей и недочеловеков, подлежащих тотальному уничтожению. Неудачи доводили его до истерического состояния, а невозможность вымещать накопившиеся злость и ненависть вводила в депрессию. В такие минуты Майер запирался в конспиративной квартире и брал в руки дневник, в котором оставлял записи, которые, как ему казалось, приводили в порядок мысли. Вот и в этот раз он призадумался, пошуршал страницами и остро заточенным карандашом стал убористо писать: «Когда я просматриваю свои записи, то вижу, что они всегда делаются после того, как события, о которых они гласят, уже закончились и являются достоянием истории. Достоянием истории не в смысле вопросов, которые разрешаются, а в смысле моих чувств и переживаний. Но в такой момент я не в состоянии сесть и выразить свои чувства. Если бы я это сделал, то мои записи превратились бы в записи судьбы индивидуума, которая хотя и довольно тяжела, все же не может сравниться с судьбой миллионов моих товарищей, которые сражаются на Восточном фронте. Для меня важнее духовные страдания».

Майер поставил точку и с опаской посмотрел на окно, за которым, как ему почудилось, мелькнула тень человека. И вдруг раздался стук в стекло. Звук был резкий, неприятный. Осторожно подойдя к занавеске, он слегка поправил ее сбоку, чтобы с улицы нельзя было разглядеть, что происходит в комнате. Вскоре стук прекратился. Майер кожей почувствовал опасность и замер на минуту. Тишина. «Никакой паники, спокойно. Это мог быть кто угодно. Почему обязательно – враг? – попытался успокоить себя он и по понятной только ему логике подумал: – Если у меня был бы передатчик – связь с родиной – и деньги, стало б намного легче». Он вновь призадумался и, раскрыв дневник, продолжил писать: «Быть отрезанным на годы от всякой связи с родиной; не быть в состоянии связаться с людьми своей расы, страной и континентом; быть вынужденным постоянно иметь дело с людьми, чьи особенности диаметрально противоположны нашим; жизнь врага среди врага – и безжалостного врага; быть каждый час, каждую минуту, каждый день и каждую ночь в опасности, быть выданным, проданным; подвергнуться нападению; погибнуть не смертью героя, как солдат, совершивший геройский поступок, а испытать тюремное заключение, угрозы и быть брошенным палачу, как преступник… Все это делает мое существование роковым. Ни отдыха, ни денег, ни приказаний ускорить работу, ни совета, ни товарища! А вместо этого постоянное подчинение людям, не знающим ни храбрости, ни лояльности, ни отваги, ни дружбы, чьи отцы – обман, а матери – скупость. Никто еще не писал об этом; возможно, нет больше ни одного человека, настолько понимающего и привыкшего к опасности, как я».