Книга Огоньки на воде, страница 99 – Тесса Морис-Судзуки

К его удивлению, полицейский с золотым зубом вышел из комнаты, вернулся с большой картой города и разложил ее на столе. В картах Дзюн разбирался плохо, и сейчас, глядя на раскинувшийся перед ним Токио, чувствовал, что город движется и расплывается перед глазами. Он долго не мог понять, что здесь к чему. Его палец дрожал, зависнув над поверхностью карты. Она была коричневато-розовой и напоминала разлагающуюся плоть, а по всей ее площади венами тянулись маленькие красные и белые линии.

Наконец, он нашел самый центр – Императорский дворец, потом двинулся на север, вот и парк Уэно, и свободное пространство по одну его сторону.

– Здесь! – показал он.

Полицейский наклонился, уставился туда, где застыл палец Дзюна, и прочитал вслух:

– «Бывший особняк Ивасаки. Токийский англиканский богословский колледж». – Он посмотрел на Дзюна с насмешливым разочарованием. – Извини, ты ошибся. Хочешь попробовать еще раз?

Дзюну вспомнилось, как он бежал сквозь деревья, спасаясь от человека с ножом, как из-под ног ускользал мягкий снег. Он падает, падает… Ударяется обо что-то головой. Неужели все, что происходило с тех пор, – это бред? И он сошел с ума?

– Наверное, знаешь, как наказывают за убийство?

Полицейский с золотым зубом был менее терпелив, чем его старший коллега.

Точно Дзюн не знал, но догадывался, поэтому кивнул.

– Тебя повесят. Будешь говорить нам неправду, отрицать свое преступление – тебя обязательно повесят. Суды сказкам не верят.

Мужчина, похоже, не ожидал ответа, и, когда Дзюн промолчал, он поднялся, встал над ним, обхватил руками шею и сжал, хотя не очень сильно.

– Вот так и наказывают, – продолжил он, – накидывают тебе петлю на шею. Поначалу она довольно свободна, а потом – бум – открывают люк, и до свидания.

При слове «бум» его большие пальцы на миг вонзились в шею Дзюна, да так резко, что кровь отхлынула от головы. Эти руки напомнили ему руки в перчатках человека из поезда. Та минута в поезде запечатлелась в памяти Дзюна очень ярко, хотя с тех пор, кажется, прошло сто лет.

– Никакого отряда «Зет» нет, – продолжал полицейский, возвращаясь на свое место. Слова «отряд “Зет”» он нарочито выделил, заставив их звучать нелепо. – Нет такого отряда, понимаешь? Это очередная выдумка, как и то, что эта женщина, мисс Токо, была в тебя влюблена. Ты хотел заняться с ней сексом, так? И не сдержался.

– Нет! – закричал Дзюн, но понял, что краснеет, а двое полицейских с улыбкой переглянулись.

– Если подпишешь признание, – мягко объяснил старший, – по крайней мере, это покажет, что у тебя есть хоть капля совести. Ты еще молод, живется тебе не сладко. Признаешься, извинишься перед судом – возможно, судья над тобой сжалится. И тебя не казнят. Может быть, просто отправят в тюрьму. Тебе сколько? Восемнадцать. Можешь прожить еще лет шестьдесят.

Текст признания плыл перед глазами Дзюна. Подписать? Так будет проще? Он подпишет бумагу, потом ляжет спать. А вдруг то, что там написано, – правда? И он ее действительно убил?

Но на бумаге стояло слово «ребенок».

Дзюн попробовал сосредоточиться на этом слове. Он перестал понимать, что произошло. Где реальность, а где фантазия? Но одно он знал точно: ребенка он не убивал. Он положил его в синюю холщовую сумку, а потом… он его не убивал. Ребенок был еще жив. Он оставил корчащегося розового младенца, который вырос и стал Киё. Убежал, оставив ей потрепанную колоду карт, играть в пасьянс на пыльной улице перед станцией Тоёхара. А потом она умерла. Но этого ребенка он не убивал.