Книга Украденное братство, страница 127 – Павел Гнесюк

Сознание возвращалось к Андрею не линейным потоком, а обрывками, клочьями, выхватывающими из мрака бессвязные ощущения. Первым пришло осязание: леденящий холод сырого бетона, впитывающийся в спину через амуницию. Потом слух: далекий, многоголосый гул, словно он лежал на дне гигантской, звенящей ракушки. И боль. Всепроникающая, пульсирующая боль, которая исходила из виска и разливалась раскаленной лавой по всему телу, достигая пальцев ног и кончиков волос.

Ему казалось, будто он падает. Не вниз, а куда-то в сторону, сквозь бесконечную, узкую трубу, выстланную шершавым, обжигающим серным камнем. Стенки этой трубы вибрировали от неразборчивых голосов, сливавшихся в угрожающий рокот. Временами в этом рокоте прорезались отдельные слова, обрушиваясь на него градом обломков: «…командир…», «…держись…», «…Молот…».

Очередной болезненный толчок, удар копчиком о каменный выступ, и падение прекратилось. Тело его, обмякшее и бессильное, на мгновение замерло в невесомости, а затем его подхватили. Не с заботой, а с грубой, практичной силой. Чьи-то цепкие, мозолистые руки впились в него под мышки и за ноги, подняли, как тюк, и понесли. Он был не человеком, а грузом, проблемой, какую нужно было переместить из одной точки в другую. Тьма вокруг была непроглядной, почти осязаемой, пахнущей плесенью, пылью и чем-то еще — сладковатым, тошнотворным запахом разложения.

Он заставил свои веки разомкнуться, преодолевая свинцовую тяжесть. Сквозь щелочку ресниц увидел сначала свои собственные сапоги,беспомощно волочащиеся по неровному, усыпанному щебнем полу. Картина была размытой, отстраненной, будто он смотрел кино про самого себя. Потом, с запозданием, пришло понимание, двое тащат его за собой, спиной вперед, по узкому, низкому коридору. Света не было, лишь где-то впереди тускло маячил отсвет фонаря, выхватывая из мрака обшарпанные кирпичные стены и свисающие с потолка комья штукатурки.

— Москаль очнулся! — Раздался прямо над его ухом хриплый, прокуренный голос. — Смотри-ка, глазками моргает. Поди, этот самый важный, раз из-за него такой штурм заварили. Командовал русаками, небось.

Андрей почувствовал, как его на мгновение приподняли и снова бросили, встряхнув, как мешок с картошкой. Боль в голове взорвалась новым фейерверком.

— Вот сдадим его эсбэушникам. — Продолжал тот же голос. — Нам за него грошей зелёных отсыпят. Хорошие денежки и на них я себе новую тачку куплю.

— Грицко, ты шо с ним по-руськи балакаешь? — раздался другой, более молодой голос, с насмешливой ноткой. — Неужто ридной мовы не жаль? Или ты уже забыл, как на ней говорить?

— А ты, Зяблик, помалкивай лучше! — Огрызнулся Грицко. — У самого родители русские, в Харькове живут и в школу ты русскую ходил, сам ведь на прошлой неделе хвастался, как «Евгения Онегина» наизусть читал. Не учи меня патриотизму!

Его снова грубо перехватили, и теперь он почувствовал, как его спускают по какому-то почти вертикальному лазу. Руки, державшие его, скользили по веревке, обжигая ладони. В просветляющемся, но все еще мутном сознании Андрея, как пазл, сложилась неутешительная картина: при возведении укрепрайона в городе противник прорыл целую сеть подземных ходов — настоящий лабиринт, позволявший перемещаться между домами и подвалами, не попадая под артиллерийский обстрел и штурмы. Они были как кроты. И он теперь был в норе у этих кротов.