Книга Берлинская жара, страница 138 – Дмитрий Поляков-Катин

— Долго еще? — тихо спросил Оле.

Она пожала плечами и ответила:

— Боюсь, да.

Снаружи послышался неопределенный шум. Крадущимся шагом Оле приблизился к входной двери, осторожно сдвинул щеколду. Дверь открылась — прямо перед собой он увидел группу вооруженных эсэсовцев. Не долго думая, Оле вырвал из кармана гранату, дернул шнур и бросил ее на лестницу, успев захлопнуть дверь. В ушах отчетливо прозвучало, как металлический корпус «яйца» ударяется о каменные ступени. Взрыв последовал через четыре секунды. Оле приоткрыл дверь. В густом дыму ничего не было видно: крики, ругань, стоны. На пороге корчился окровавленный солдат. Оле нагнулся, выхватил у него автомат и занырнул обратно, задвинув щеколду.

Он бросил ошеломленный взгляд на Ханнелоре. Девушка сжалась в комок и казалась совсем маленькой, будто ребенок, но ключ рации продолжал выбивать цифры шифровки.

Когда Оле подбежал к окну и выглянул в него, то увидел, что вся улица блокирована подразделениями СС. Прямо напротив окна выставили бронемашину связи, за которой прятались автоматчики. Оле дулом выбил стекло и пустил короткую очередь по высунувшемуся из арки солдату. К занявшему позицию сбоку от дома Гирингу подбежал офицер в форме связиста и доложил:

— Радист продолжает сеанс, господин гауптштурмфюрер.

— Бейте поверху. Остановите его, — приказал Гиринг и жестко добавил: — Но только чтобы никого там не задеть.

К бронемашине, пригибаясь, кинулся рыжий лейтенант в кителе с закатанными рукавами. Оле выставил автомат и дал очередь. Будто споткнувшись, лейтенант рухнул лицом в булыжную мостовую. Оле прижался к стене. В ту же секунду на бронемашину запрыгнул крепкий солдат в каске с болтающимися ремешками, ухватился за танковый пулемет-тридцатьчетверку, точным движением обозначил цель и, привстав, начал аккуратно класть пули под верхнюю кромку окон. Комната наполнилась грохотом и пылью от взрывающихся стен и предметов. Вдребезги разлетелась люстра, вазы, посуда, сервант, картины. Оле сел на пол и буквально вдавилсяв стену, не спуская глаз с крошечной, жалкой, съежившейся фигурки Ханнелоре, которая то и дело вздрагивала, но ни на секунду не обрывала сеанс. Раздались удары в дверь. Оле выпустил в нее остатки обоймы, отбросил пустой автомат и достал из-за пояса «вальтер».

— Мы вырвемся, Хало, не бойся! Мы вырвемся! — заорал он.

Но Ханнелоре не замечала его. Все ее существо — слух, глаза, воля — было обращено к ключу на рации, а вернее — к тем людям, которые в эту огромную минуту на другом конце слышали ее голос.

Оле вскочил на ноги и сделал четыре выстрела в сторону пулемета. Пулеметчик не пострадал, но к ответному огню подключились автоматчики из квартиры соседнего дома. Оле вжался в стену. Дверь вновь затрещала под ударами.

— Ну? Ну? Что? — крикнул он.

Ханнелоре отвела наконец палец от ключа, каким-то рассеянным движением руки сбросила наушники и, по-прежнему вздрагивая, подняла на него свои огромные, удивленные глаза. Внезапно она прижала к ушам ладони и, не отрывая от него взгляда, закричала, безуспешно стараясь пересилить грохот пальбы:

— Стреляй!! Стреляй!! Стреляй!!

Оле зачем-то снял курок с боевого взвода и взвёл опять, вскинул пистолет и дважды выстрелил ей в грудь: ему не хватило мужества направить оружие ей в лицо. Еще одну пулю он потратил на то, чтобы вывести из строя рацию. Когда под нажимом эсэсовцев дверь наконец слетела с петель, он приставил дуло к подбородку и нажал на курок, рассчитав, чтобы выстрел разнес ему лицо и, следовательно, затруднил его опознание.