Книга Эпицентр, страница 44 – Дмитрий Поляков-Катин

— Скажите, а куда переехала лаборатория Гейзенберга?

Профессор опять положил руки на стол и повесил голову. После некоторой борьбы внутри себя он с явным усилием выдавил:

— Раскидали по разным землям. Гейзенберг обосновался в Хехингене, это в Баден-Вюртенберге. Там построили урановые котлы. Там многие наши коллеги работают теперь.

— Вы бывали там?

— Да. Я иногда выезжаю к ним, как я вам уже сказал, для консультаций. В принципе, в моих услугах они уже не нуждаются. Так, общие вопросы… Там такой прогресс.

— Прогресс?

— Конечно. Чудо-оружие — это не сказка, знаете ли.

— Ну, хорошо. А где они работают?

— Где-то в горах. Я не знаю, честное слово. Встречаемся мы обычно в городе, прямо на квартирах, где живут мои коллеги. Мы обсуждаем разные научные вопросы, спорим. И всё, я уезжаю. Но где-то неподалеку, знаете ли. Где-то в горах. Там везде горы, много гор… Очень серьезный контроль, гестапо, СС.

— А что, ученые живут в отдельных квартирах прямо в городе?

— Конечно. Все получили квартиры. Правда, без семей. Живут там без семей.

— Ну, а материалы?

— Я вас понимаю. Нет, все материалы остаются в сейфах по месту работы. Но никто не запрещает продолжать работать дома. Думать, искать решение, делать наброски. Это, конечно, можно и дома. Да, разумеется, можно. Люди же работают круглосуточно. Мыслят, обсуждают. Следить за каждым карандашным наброском не может ни одна полицейская служба. Это процесс. У многих столы забиты исписанными бумагами. Я видел. Чертежи, наброски. Кто-то установил домасейф.

Гесслиц положил перед профессором блокнот и ручку.

— Прошу вас, профессор, напишите имена физиков, с которыми вы встречались, и адреса их проживания в Хехингене.

Штайнкоттен неуверенно взял ручку и перекинул очки на лоб.

— Гейзенберга я не видел с февраля. Ни его самого, ни близких к нему людей. Пожалуй, я могу кое-кого вспомнить. Но это не первое звено. Это хорошие ученые, они работают, они в курсе. Но не первое звено. Нет, не первое… — Он написал в блокнот три фамилии и вспомнил два адреса. — Вот. Других я не видел. Вы напрасно думаете, что встретиться с ними так же легко, как со мной. Нет, их хорошо охраняют, имейте это в виду… А здесь, в Берлине, ничего нет, ничего, вывезли всё подчистую.

— Неужто подчистую? — усомнился Гесслинг.

— У нас — да. Но есть еще Арденне, лаборатория профессора Арденне. Это в пригороде Берлина, да. В Лихтерфельде. У них там частное финансирование. Они отдельно.

— Но кого-то вы наверняка знаете?

— Блюма. Да, Клауса Блюма. Он работает у Арденне, с циклотроном… Знаете, что это такое?

— Он живет в Берлине? Вы у него бывали? Помните адрес?

— Да, бывал. — Голос его упал. — У Блюма дом в пригороде. Я покажу на карте. — Штайнкоттен на минуту замер и вдруг произнес жалобным голосом: — Мой Ганс, мой мальчик, он очень хороший математик, очень. Знаете, однажды — я сам не видел, но мне рассказывали, из него же никогда слова не вытянешь — однажды кто-то спросил, какова высота здания Лейпцигского университета, в котором он учился? Ганс сказал: «Подождите немного» — выбежал наружу, измерил на земле длину тени от здания, затем — длину своей тени, составил пропорцию, вернулся и сообщил: «Двадцать три метра!» В этом он весь. У него талант к нестандартным решениям. — Губы профессора скривились в робкой, заискивающей улыбке. — Я был против, чтобы он шел в армию. Он мог избежать, но эта пропаганда. Геббельс его убедил. Он никакой не солдат. Мальчишка. Талантливый мальчишка, попавший в переплет. Что с ним будет?