Онлайн книга «Необратимость»
|
Именно в начале девяностых те края и стали обозначаться модным термином «депрессивный регион». А вообще-то депрессия там началась еще в те годы, когда я в школу пошел. Угольные шахты стали закрываться одна за другой, народ пристраивали на открывшиеся заводы и заводики. Даже в конце нашей улицы заводик консервный открылся. Бабы, раньше целыми днями торчавшие на лавочках у своих дворов и на огородах, теперь с достоинством графинь и баронесс несли свои задницы — утром на заводик, вечером с него. У моей матери и отчима имелась неплохая по тем временам библиотека. Я читал все без разбора. Лет в двенадцать прочел «Жерминаль» Золя и поразился — это же о Снежинске, хоть и написано сто лет назад и о французах. Мой двоюродный брат Генка тоже работал на шахте — тогда еще не закрывшейся. Генка был видным парнем, что-то даже французское в его облике неуловимо просматривалось — нос с небольшой горбинкой, острые скулы, вихрастые волосы. Или я его таким под влиянием «Жерминаля» и «Фанфан-Тюльпана» видел. Рослый, жилистый. Тогда еще слова «мачо» не знали — у нас в Снежинске тем более. Но к Генке это определение подходило. Девок Генка менял, как минимум, раз в месяц. И рассказывал в деталях, как он их трахал. Мы с ним как-то пошли в гости к его приятелю. Приятель и его жена учителями в средней школе работали. Не знаю, что Генку могло с ними связывать. Пока Генка с приятелем трепались в гостиной, мы с женой приятеля Генки готовили нехитрые закуски на кухне. Она мне показалась какой-то нездешней. Вообще-то мне в мои шестнадцать лет некоторые другие женщины тоже нездешними казались. Но та выглядела сошедшей с картины начала прошлого — позапрошлого уже теперь — века. Большие голубые глаза с длинными ресницами, светлые слегка вьющиеся волосы, великолепная фигура, тонкие«породистые» руки с длинными гибкими пальцами. Она выглядела не просто светлой — светящейся. Лучились глаза, отсвечивала белая мраморная кожа лица и рук, излучали свет волосы. Она много всего знала. О кино, о литературе. Знала даже анекдоты о политиках, которые не знал я. Потом мы понесли закуски в гостиную. Приятель Генки оказался нудноватым мужичонкой тусклой внешности. Преподаватель истории мог бы и поинтересней быть. А этот нес какую-то околесицу про табель о рангах, про коллежских асессоров, тайных советников. Мы ушли из гостей, и Генка сразу мне начал рассказывать о том, кто е. ал нездешнюю. Троих или четверых точно назвал. Себя в их числе не назвал — он честным был, Генка. А в завершение он сказал: — Не, Витька — он парень хороший. Витька — это учитель истории, знаток табели о рангах. Сейчас, двадцать шесть лет спустя, я почти с ужасом думаю — а что случилось бы со мной, если бы я не уехал из Снежинска? Нет, грязи и несправедливости я много повидал и в других местах, где мне привелось побывать. Но такого сосредоточения злобы, ненависти к себе подобным, желания унизить, втоптать другого в грязь — этого я нигде не встречал. Тот рассказ Генки о нездешней — суета и зло великое, как выразился мудрый Екклесиаст, правда, по другому поводу. Как сложилась бы судьба нездешней, не застрянь она в Снежинске? * * * В этих краях настоящая осень наступает поздно. В сентябре случается жара за тридцать, октябрь тоже удивляет гостей с северных широт непривычной для этой поры зеленью листвы и теплом. И бабье лето сдвинуто по времени ближе к концу осени. |