Книга Ситцев капкан, страница 165 – Алексей Небоходов

Её волосы начали сбиваться на лбу, но Григорий мягко убрал их за ухо, будто помогая, и эта странная забота только усилила ощущение нереальности происходящего. Она действовала по инструкции, ни разу не позволив себе звука, только иногда ловила его взгляд – и в этот момент ей показалось, что он наблюдает за ней не с похотью и не с жадностью, а с почти педагогическим интересом, как профессор в лаборатории за ходом эксперимента.

Он не делал ничего, чтобы ускорить процесс – наоборот, намеренно затягивал каждую паузу. Даже когда стало очевидно, что он на грани – не пошёл дальше, а остановился, словно хотел запомнить этот переходный момент между прежней Софьей и той, что теперь сидит перед ним.

Он отпустил её голову и тихо сказал:

– Достаточно.

Онавыпрямилась, не поднимая взгляда. В горле пересохло, в глазах щипало – слёзы она не выпустила. Руки бессильно лежали на коленях, по коже пробежали мурашки, будто от долгого холода.

Он посмотрел на неё сверху вниз, потом мягко, но уверенно раздвинул ей колени, посмотрел на промежность, потом вернулся взглядом к лицу.

Григорий лёг рядом с ней на кровать, раздвинул ей колени, посмотрел на бёдра, потом вернулся взглядом к лицу.

– Закрой глаза, – сказал он, и она подчинилась.

Когда он вошёл в неё, это оказалось даже не больно – просто остро, резко, с треском внутреннего сустава, будто ломали ветку, уже лишённую сока. Она ожидала боли, настоящей, даже – хотела её: чтобы всё было ясно, финально, без промежуточных состояний. Но вместо этого наступила странная оторопь – ничего не происходило, кроме того, что происходило снаружи: поверхность ощущений будто отдалилась от центра сознания, оставив его в безопасности, за бронестеклом. Он не торопился, не делал резких движений, но и не делал вид, что ей может быть приятно. Даже когда сжимал её грудь – сначала двумя пальцами, потом всей ладонью, будто проверял на прочность, как тестируют новый карандаш на излом – и в этом не было ни капли страсти, ни даже интереса, только аккуратность и внимание к детали.

Он держал её за подбородок, не сильно, но с усилием, как фиксируют мелкую деталь для пайки: его пальцы оставляли на коже белёсые пятна, и она ясно чувствовала, что в каждый момент он контролирует не только её позу, но и траекторию любого движения. Она слышала его дыхание – не прерывистое, не озабоченное, а ровное, монотонное, почти деловое, и от этого ощущение нереальности только крепло. Иногда он наклонялся ближе, будто хотел что-то сказать на ухо, но каждый раз останавливался в миллиметре, словно ждал, что она сама угадает реплику из ещё не написанного сценария.

Когда он входил в неё снова и снова, ритм становился всё более механистичным: она могла бы даже попытаться рассчитать частоту на калькуляторе, если бы мозг не был вынесен за скобки происходящего. На секунду ей показалось, что она не человек, а небольшая машина, которую тестируют на износ: смотрят, как поведёт себя пластик под нагрузкой, выдержит ли прокладка, не потечёт ли смазка. Он и сам был похож на инженера – не страстного изобретателя, а именно технаря, для которогополовой акт – просто этап в сборке новых моделей.

Она не могла понять, почему тело так быстро поддалось: руки остались вдоль туловища, ноги не дрожали, лицо застыло в маске. Но внутри начинались подвижки: что-то тёплое и стыдное зашевелилось в паху, и эта микроскопическая дрожь казалась ещё более унизительной, чем сам процесс. Она вспомнила, как в девятом классе ставила опыт с картошкой и медной проволокой, следила, как по резаному клубню медленно ползёт ток, и главное – чтобы никто не заметил, как она сама удивляется этой реакции. Сейчас происходило то же: её уязвимость становилась объектом эксперимента, и она могла лишь наблюдать, как реагируют гормоны, как вырабатывается серая, кислая жидкость стыда и вины.