Книга Ситцев капкан, страница 163 – Алексей Небоходов

– Мне нужно, чтобы ты сейчас была максимально честна, – сказал он. – Даже если будет неприятно.

Она кивнула, не зная, с чего лучше начать: с того, как мерзко и страшно, или с того, что уже поздно что-то менять.

– Ты боишься меня? – спросил он.

Она честно подумала, потом сказала:

– Я боюсь, что никогда не верну себя обратно.

Он усмехнулся, но без злости:

– Это не так страшно, как кажется. Новые люди, как новые машины: сначала глючат, потом начинают работать лучше старых.

Он взял её ладонь и развернул вверх. Рассматривал линию жизни, сгибал и разгибал пальцы, будто пытаясь нащупать микротрещины.

– Ты действительно хочешь, чтобы я это делала? – спросила она.

– Если хочешь выжить, – сказал он, – этоединственный способ.

Он не целовал её, не обнимал: просто медленно начал снимать с неё платье, сначала с одного плеча, потом с другого. Каждое движение было размерено, словно он отсчитывал секунды на метрономе. Когда ткань сползла до талии, он остановился и посмотрел на неё: глазами, в которых не было ни похоти, ни злобы, только безразличие, как у опытного хирурга перед ампутацией.

– Если не хочешь – скажи, – повторил он.

Она не сказала. Она знала, что отказ – это ещё хуже, чем согласие.

Он снял с неё остатки одежды – быстро, почти деликатно, и на секунду ей показалось, что она и правда стала другой: не собой, а прототипом, у которого нет права выбора.

Софья села на кровать. Ее тело было совершенно.

Грудь у неё была аккуратная, почти школьная – но в этой недосказанности, подчеркнутой плотью и весом, читалась вызывающая, нарочно подчеркнутая женственность. Соски стояли торчком, будто им было неловко за всю ситуацию, но они всё равно держались уверенно и упрямо. Кожа чуть бледнее ладоней, на правой груди – крошечная родинка, которую он заметил, но не коснулся, будто откладывая это для будущих наблюдений.

Она села ровно, не скрываясь, не скрещивая руки, а наоборот – выставив вперёд грудь и позволив взору скользить по себе сколько угодно. Она будто бросала ему вызов: смотри, если это тебе так важно – изучай, сравнивай, записывай данные.

Он и правда изучал. Было видно: его интерес носит чисто научный, почти документальный характер. Он скользнул взглядом по ключицам, по затылку, по плечам, потом вернулся к линии груди, отмечая, как она меняется при вдохе, как двигается вместе с сердцебиением, как на короткий миг становится чужой, отделённой от хозяйки.

– Удивительно, – сказал он тихо, – как быстро тело забывает принадлежность.

Она не ответила, только сильнее сжала пальцы на покрывале. В этот момент он придвинулся ближе, и всё, что было написано на её коже, стало читаться ещё чётче.

Он почти мгновенно избавился от одежды, как будто сбрасывал не с себя, а с условной модели – ни малейшей неловкости, ни секунды замешательства. Голый, он не стал позировать или скрываться: тело его было обычное, даже слегка глупое – с впалыми плечами, синими от недосыпа венами на руках и узловатыми коленями, за которые в детстве дразнили сверчком. Видимо, он и сам это знал, потому что к собственномутелу относился с тем же пренебрежением, с каким относился ко всему лишнему в жизни.

Он встал перед Софьей так близко, что между его животом и её губами не осталось даже воздуха. Жар от его кожи ощущался без прикосновения. Он поймал её взгляд, задержал дольше, чем раньше, и вдруг – как будто между делом, как часть инструкции – сказал: