Книга Стремление убивать, страница 90 – Марина Юденич

Но обмануть Голос было не так-то просто.

Он преследовал ее и всегда находил, где бы она ни пыталась укрыться: в гнилых колючих зарослях кустарника, в клубах вязкого речного тумана или в густых кронах корабельных сосен, устремленных почти в поднебесье. Голос каким-то образом возносился итуда.

Постепенно Душа привыкла к нему, а несколько позже — даже полюбила, той странной и почти противоестественной любовью, какой дворовая собака любит жестокосердного хозяина, который кормит ее объедками и бьет без вины пудовым беспощадным сапогом.

Они беседовали подолгу, и Голос часто бранился и ругал ее за те мысли, что вынашивала Душа в своем тоскливом одиночестве. Все до одной они казались Голосу вздорными и безумными. То же, о чем твердил он, было, вне всякого сомнения, справедливо, но никак не уживалось в Душе. И немедленно рассеивалось в воздухе, как только смолкал строгий Голос. Он же, заподозрив ее в недостаточном усердии, взял за правило требовать повторения. И когда Душа начинала беспомощно лепетать, не в силах восстановить четкий строй его правильных и послушных, как оловянные солдатики, слов, гневался особенно сильно, кричал и, случалось, даже изгонял ее из дома в траурные заросли черного леса.

Леса Душа боялась, хотя вполне отдавала себе отчет в том, что никакой опасности для нес он не представляет.

Но в зарослях жила Память.

Этого не знал даже Голос, и Душа не смела сказать ему об этом, потому что страшилась произнести вслух имя злобной, мстительной ведьмы, терзающей ее уже который год. В лесу Память чувствовала себя полноправной хозяйкой. Исподволь, тайком наблюдая за ней, Душа выяснила однажды, что мучительница свила себе гнездо, а вернее сказать — логово, в глубоком, сыром и зловонном дупле одного из столетних дубов, самого древнего во всем лесу. Затаившись в нем, ведьма караулила свою жертву, и как только дрожащая Душа переступала порог дома, пытка начиналась… Память была палачом искусным и изобретательным, более всего она любила рисовать картины прошлого, населяя их вроде бы живыми людьми. Конечно, в глубине своей Душа понимала, что это всего лишь бестелесные призраки, но они двигались, говорили, кричали, смотрели на нее своими страшными глазами, и удушливый страх застилал знание, в мучительном спазме выворачивая Душу наизнанку.

Вдруг являлась ей такая картина.

Прямо под ногами корчилось человеческое тело, сведенное предсмертной судорогой, покрытое страшными ранами, и вместе с последними каплями крови, стекающими на землю, скользила по мокрой изумрудной траве, навсегда покидая его, сама жизнь.

«Лена! — страшнохрипело тело, и кровавая пена выступала на помертвевших синих губах. — Зачем ты сделала это, Лена?! Будь ты проклята, безумная, постылая баба!»

Душа и вправду словно обезумела тогда. Не чувствовала ничего: ни страха, ни раскаяния, и только странная тяжесть свинцовой петлей захлестнула тонкое запястье и тянула его куда-то вниз, в подземелье, в преисподнюю. Она смогла отвести взгляд от изрубленного тела, только когда закончилась наконец его агония. Дрогнув как-то особенно страшно, оно вдруг напряглось и сильно изогнулось, словно дьявол расщедрился и добавил отходящему сил. Но милости дьявола всегда обманчивы, страшная судорога ничего не добавила, а, напротив, отняла у грешника последнее — тело его, обмякнув, замерло уже навек. Тогда только она посмотрела на свою коченеющую руку и с ужасом обнаружила, что та сжимает огромный топор. Ржавое лезвие было сплошь покрыто густой бурой жидкостью, еще теплой, потому что в прохладную синь прозрачной ночи отлетал с топорища едва различимый легкий парок.