Книга Стремление убивать, страница 49 – Марина Юденич

Метр догнал ее уже у лифтов.

— Простите, миссис Богарне, — он произнес французскую фамилию на английский лад, отчего та сразу же утратила галльскую легкость, — но один из наших постоянних и очень уважаемых гостей, его высочество герцог Александр Медичи, просит вас оказать честь выпить с ним чашку чая. Его высочество не мог просить вас об этом лично, прежде всего потому, чтоне был вам представлен, к тому же он не успел ничего предпринять: вы удалились слишком быстро. Я взял на себя смелость передать вам его просьбу.

Минуту Юлька колебалась, но в стенах «Дорчестера» все было так строго, чинно и респектабельно, что она сочла для себя возможным принять приглашение. К тому же именно в эту минуту ей безумно захотелось немедленно съесть парочку пышных, горячих булочек.

Свечи окончательно оплавились в тяжелых подсвечниках. Литые основания плотно увиты были вязкими струйками застывающего воска. И только кое-где в массивных серебряных чашечках тихо догорали, трепеща на ветру, крохотные язычки пламени. Однако им уж точно не под силу было совладать с кромешной ночной мглой, а предсмертная дрожь живого огня только подчеркивала безграничное ее господство.

Люди, продолжающие странную беседу свою в этом господстве мрака, и сейчас показались бы стороннему наблюдателю то ли гостями, то ли и вовсе — заложниками этой бездонной ночи.

Но откуда было взяться в такую пору стороннему наблюдателю!

А сами они ни на что, похоже, уже не обращали внимания.

— Ого! Значит, он игнорировал не всех. Что ж ты молчишь, если знала его хорошо? Расскажи, какой он, что за птица? А то тут некоторые ничтоже сумняшеся записали его в разбойники и убийцы.

— Я молчу, заметьте.

— Молчи, молчи.

— Так что же, Вера?

— Я не могу сказать, что знала его хорошо. Так, общались несколько раз, просто гуляли. Он очень хрупкий был. Впрочем, почему был? Он и теперь, наверное, такой же. Хотя не знаю, жизнь сильно меняет людей. Словом, тогда он был какой-то хрупкий… Причем не столько физически, хотя и физически тоже, но скорее — душевно. Изломанный, нервный. Истеричный даже. Какие-то невнятные философские рассуждения, стихи, конечно же. Тоже какой-то мистический декаданс. Знаете, он был словно откуда-то из прошлого… Мне кажется, такими были кумиры «серебряного века». Оголенные нервы, контакты с иными мирами, безумные фантазии…

— Оставь высокую риторику, Вера. Это всего лишь — кокаин, потребляемый кумирами, как ты изволишь выражаться, «серебряного века» в лошадиных дозах.

— Может быть. Не стану спорить. Но думаю, что дело не только в наркотиках. Иногда мне кажется, что им, на изломе двух веков, открылось нечто, что повергало в эти странные состояния… Но оставим «серебряный век». Я помянула его только потому, что Роберт был словно оттуда. Меня это и привлекало в нем, и отпугивало одновременно.

— Вот почему ты предположила, что он мог, как и мать, повредиться рассудком и потому пропасть так надолго?

— Да, именно поэтому. Он был, понимаешь, словно обречен на что-то страшное. Я не удивлюсь любому,самому трагическому повороту его судьбы.

— У вас был роман?

— Нет. По крайней мере не в том смысле, который мы теперь вкладываем в это слово. Он, похоже, эачис-лил меня в ряды своих поклонниц. Не знаю, правда, сколь многочисленны они были и были ли вообще. Но он стал смотреть на меня как на собственность. Нет, никаких физических поползновений, упаси Боже! Это было хуже: он стал считать меня собственностью интеллектуальной. В том смысле, что я должна была внимать ему в любое время, когда приходила ему охота говорить. О чем говорить, это было не важно, он мог говорить обо всем, но всегда непонятно и путано. Словом, любопытство мое очень скоро сменилось страхом и неприязнью. Пару раз я отказалась составить ему компанию на прогулке, еще несколько раз просила маму сказать, что я уехала в город, когда он появлялся у нашей калитки, и он все понял. Надо думать, оскорбился, по крайней мере попросту перестал меня замечать. Потом, как вы знаете, он внезапно уехал. И вдруг прислал мне письмо. Оно было какое-то странное. В том смысле, что совершенно не в его стиле. Никакой зауми, попыток казаться гением и сверхчеловеком. Наоборот. Он откровенно жаловался на неустроенность, грязь, лютые морозы, а более всего — на грубость и необразованность людей, которые его там окружали. Словно попал в другой мир. Он так и писал. Ничего не приукрашивая и не пытаясь скрыть своего бедственного положения. Очень жалобное было письмо. Я ответила ему, попыталась, как могла, утешить. Потом было еще несколько писем. Он все жаловался, правда, не так откровенно, как в первый раз. Я отвечала ему сразу же и, как могла, — тепло, но он писал все реже. А потом и вовсе перестал. И матери с бабушкой — тоже. Они беспокоились страшно. Тетя Лена даже собиралась ехать туда, на БАМ, но он вдруг прислал им короткое, очень сухое письмо. Дескать, оттого только и бежал в такую глушь, чтобы избавить себя от их мелочной опеки, и дальше — в том же стиле. Обе были буквально раздавлены. Я даже рискну предположить, что на состоянии Лены письмо сказалось самым роковым образом. Она ведь понимала, что давно потеряла мужа, хотя и пыталась бороться с этим, но узнала теперь, что от нее отрекается сын… Однако это только мои догадки, вполне вероятно, что многое из того, что происходило потом, мне не известно.