Книга Стремление убивать, страница 187 – Марина Юденич

Так неужели же Макс Симон поступал иначе?!

— Паша! Ты гений!

— Я знаю. Но если можно — подробнее.

— Почему ты сказал, что мы всегда успеем позвонить в милицию?

— Опыт, милая, богатый опыт. Похоже, и на этот раз он меня не подвел.

— Не подвел, Пашенька! Еще как не подвел! Мы сможем сейчас же вернуться туда?

— Туда-а? Ну, я-то смогу. А вот насчет тебя и Веры… имеются некоторые сомнения.

— Вере — вовсе не обязательно. А мне — просто необходимо.

— Я пойду с вами!

— Хорошо, мужественные женщины. Но может, скажешь сначала, что мы там забыли?

— Пленки! Макс Симон, как и все психологи… Можно было не продолжать.

Паша на бегу натягивал куртку.

За все в этой жизни приходится платить. Неприятная в своей назидательности и жестокая в неотвратимости максима однажды воплотилась в моей жизни так наглядно и показательно сурово, что и поныне бессильная ярость сводит скулы и злыми слезами набухают веки, как только вспомню тот ясный день и узкую дорогу, по которой гнал Паша свой мощный джип.

Нас несколько раз опасно занесло на повороте.

Заснеженные ветки кустарников и лохматые лапы маленьких елок возмущенно хлестали блестящие бока машины.

Фонтаны снега летели из-под колес.

Все было напрасно!

Уже знакомые, мелькали за окнами машины нарядные заборы, но уютный поселок не дышал более покоем и тихой святочной радостью.

Девственный покров дороги попран был бесцеремонным вторжением не одной и даже не двух, а целого стада машин, промчавшихся здесь перед нами.

Скопление их я замечаю сразу же, едва мы влетаем на финишную прямую, тот отрезок пути, что упирается непосредственно в пределы черного леса. Именно там канареечно-желтым, красным и угольно-черным стадом разбрелись на белом снегу машины.

Еще теплится в душе надежда.

Павел — известный, маститый, обаятельный, щедрый — договорится с милицией, убедят следователя.

Мне дадут пленки Макса Симона.

Разумеется, не насовсем.

И даже не надолго.

Достаточно будет получаса. Возможно, я управлюсь гораздо быстрее, ведь точно знаю, что именно следует искать.

Но и этот последний, призрачный шанс отбирает у меня судьба.

Высоко над ажурными кронами деревьев, задевая даже верхушки корабельных сосен, тех, что, в гордыне своей, дерзают подпирать небо, возносится в прозрачное поднебесье клубящийся столб черного дыма.

Страшные оранжевые всполохи живого огня расцвечивают его основание и, возвещая о жуткой своей тризне, сотнями мерцающих искр уносятся ввысь.

А как иначе?

Как иначе назвать все происшедшее, начиная с тех горьких минут жестокого разочарования, которые довелось пережить мне на страшном пожаре?

Иначе — только «мерзости судьбы», ее подлость, коварство и мстительность.

В том, что сгоревшие записи Макса Симона есть не что иное, как наказание, ниспосланное мне за легкомысленное пренебрежение очевидным, было совершенно ясно.

Впрочем, ясно это было только мне и только поначалу.

Пока кипела в груди яростная обида го» шей, которую сначала изрядно погоняли по стерне, потом, сжалившись, навели-таки на след, а вернее — позволили его взять, исключительно — как выяснилось в ближайшем будущем — ради того, чтобы швырнуть загнанную дичь на растерзание другому зверю.

Однако ж когда щенячьи страсти улеглись, сознание мое посетили чувства и мысли более достойные.

Прежде всего стало мучительно стыдно перед Верой и безумно ее жаль.