Книга Стремление убивать, страница 147 – Марина Юденич

Итак, вам известно, что после школы она вдруг собралась ехать в Москву и поступать, как когда-то и я, на факультет журналистики. Ни я, ни бабушка о таком повороте событий не смели даже мечтать. Последние годы Ольга вела себя так безобразно, так стремительно катилась в пропасть, что нам казалось: ничто не сможет уже вырвать ее из трясины той жизни, в которую она все более погружалась. И вдруг — на удивление всем — такое благоразумие! Конечно, я ни секунды не сомневалась, что факультет журналистики окажется ей — собственно, как и мне — не по зубам. Ведь в отличие от меня у Ольги не было ни малейших оснований даже для слабой надежды: она очень плохо училась в школе, не знала и не любила литературы. А видели бы вы, что это было за убожество — ее редкие письма ко мне: жуткий слог, масса орфографических ошибок, площадная лексика! Но главное: она никогда и не мечтала о серьезной карьере. Однако осе это было второстепенным, главноеже нас с бабушкой очень радовало: Ольга сама, по доброй воле, решила порвать с прошлым и начать новую жизнь. В наших глазах этот поступок был сродни подвигу, и в тот проклятый вечер я примчалась на вокзал с самым твердым намерением: простить все прегрешения Ольги, закрыть глаза на ее убожество и серость и помочь — во что бы то ни стало! — помочь сестре стать порядочным человеком.

И вот наша встреча на перроне.

Я не узнала сестры и была обескуражена, потрясена, раздавлена: эта экзотическая красавица, несколько вызывающего, правда, вида, не была ни убогой, ни серой.

Довольно высокая и совсем не такая точеная, как наша Юлия, Ольга была тем не менее гибкой и какой-то удивительно ладной. Смуглая, с зелеными, чуть раскосыми, совершенно кошачьими глазами, густыми темными ресницами, роскошной медно-рыжей шевелюрой, она была настоящей красавицей. Таких, наверное, жгли на площадях инквизиторы. И еще такими, по-моему, были очаровательные гоголевские ведьмы. Ей бы плясать обнаженной возле ритуального костра. Или мчаться с воинственным воплем на горячем коне. В общем, было в Ольге что-то дикое, какая-то первобытная, еще со времен матриархата, женская властная сила.

Да, говорила она с ужасным «южным» прононсом — Бог знает, где и когда прилепился к ней этот говор: и я, и бабушка всегда по-русски говорили чисто и академически правильно. Лексикон у нее был… ну вы сами можете себе представить, что это было такое!

Яркий наряд, который, надо полагать, по провинциальным представлениям Ольги, был верхом моды и совершенства, не выдерживал критики.

Но видели бы вы, как смотрели на нее люди на перроне!

И не только мужчины, должна заметить. С теми все было ясно! Но и женщины пожирали Ольгу взглядами, полными внимания, любопытства, зависти и даже восхищения — да, да, не удивляйтесь! — именно восхищения. Словом, почти никого на перроне Ольга не оставила равнодушным.

И если бы только на перроне!

Комендантом нашего общежития был пожилой отставник, брюзга и придира. Прозванный студентами унтером Пришибеевым. Всем его подопечным, большинство из которых, как вы понимаете, были особы женского пола, было доподлинно известно, что никакие чары на старого вояку не действуют. Он всегда был неумолим, и даже такое безотказное женское оружие, как слезы, не способнобыло разжалобить твердокаменное сердце. Ольга удостоила его только одной улыбкой и фамильярным «дядечка» — комендант растаял на глазах, растекся патокой и — неслыханное дело! — не только разрешил сестре разместиться со мной в общежитии, но и позволил даже занять отдельную комнату.