Книга Стремление убивать, страница 111 – Марина Юденич

А теперь вот еще и осень, которая взяла да нагрянула, с затяжным дождем в придачу!

Немногие журналисты, которые изредка забредали все же сюда, в окраинное захолустье, с неизменным пафосом писали и говорили, да что там говорили — кричали! — потом, что доктору Керну необходимо срочно предоставить клинику, кафедру, государственную — нет, международную! — поддержку.

Не столь возвышенно, но куда более настойчиво заводили об этом речь коллеги, которым результаты работы скромного доктора говорили много больше самых восторженных публикаций.

Последнее время и власти предержащие, причем — небывалое дело! — едва ли не по собственной инициативе, обещали предоставить Керну если не клинику, то хотя бы приличное помещение для работы. Евгения Яковлевича приглашали в Министерство здравоохранения, и министр — милая дама, в прошлом психиатр, быть может, именно в силу этого обстоятельства сумевшая сполна оценить, что именно умудряется творить главный врач районного диспансера в своей покосившейся избушке, — беседовала с ним долго и обстоятельно.

Но отчего-то все продолжало оставаться по-прежнему: домик стоял, люди шли, а доктор Керн работал.

Разболтанная, чудом висевшая на одной петле дверь встретила хозяина совсем нерадостно: тонким, душераздирающим визгом. Три стертые до основания ступени вели в вестибюль диспансера, если можно, конечно, было назвать этим красивым словом тесное, плохо освещенное пространство, служившее когда-то обычной прихожей маленького особнячка. В стародавние времена здесь обитало, надо полагать, небогатое купеческое или мещанское семейство, обосновавшееся в конце прошлого века недалеко от Москвы.

Теперь в бывшей прихожей разместились гардероб, регистратура и даже крохотный аптечный киоск, предмет особой заботы главного врача. Евгений Яковлевич героически и почти всегда успешно сражался с аптечным начальством за право пациентов диспансера приобретать в его аптеке здесь же прописанные лекарства и непременно — по доступным ценам.

Начальство ругалось, потрясало ведомственными инструкциями и… шло навстречу доктору Керну.

Оно тоже все хорошо понимало.

Общему капризно-слякотному настроению сегодня оказались подвержены даже старые ступени вестибюля.

Нижняя немедленно недовольно закряхтела, едва только Евгений Яковлевич ступил на нее, вторая — жалобно скрипнув, неожиданно ощутимо прогнулась под его ногой, готовая вроде бы вот-вот переломиться посередине.

— Этого только не хватало! Плотнику — дай Бог! — управиться с оконными рамами… — Доктор присел на корточки, пытаясь понять, насколько реальна угроза. — Вот незадача! А ступени, надо думать, последний раз ремонтировали не позднее 1913 года, — невесело усмехнулся он, низко склоняясь к полу — Евгений Яковлевич был близорук, но очков не носил, полагая, что пациенты больше доверяют доктору, если хорошо видят его глаза. Трещина оказалась довольно широкой. Из нее неожиданно, словно вырвавшись откуда-то из неведомых, давно замурованных подвальных глубин старого дома, отчетливо донесся запах тления, сырой и гнилостный. «Боже правый, прямо как из могилы!» — тоскливо, с каким-то тягостным ощущением подумал доктор. Но уже в следующее мгновение забыл об этом: из окошка регистратуры к нему обратилась пожилая женщина:

— Доброе утро, Евгений Яковлевич!