Книга Дело N-ского Потрошителя, страница 57 – Наталья Дым

В просторную комнату, служившую красным уголком для жильцов дома, набилось слишком много народа в мокрой одежде и раскисшей от снега обуви. И несмотря на то, что тут было не жарко, воздуха явно не хватало. Санёк опять вздохнул и расстегнул на груди пальто. Стащил кепку и размотал шарф. Душно тут и пахнет пылью, потными, нечистыми телами, а ещё – вчерашними щами и пригорелой кашей. Санёк потёр переносицу и шмыгнул носом: проклятый насморк никак не хотел полностью проходить.

Впрочем, в доме, где располагалась его комната, пахло точно так же. Повезло ещё, что улица, на которой он жил, была на другой стороне реки, которая делила N-ск на две половины. Рабочая слобода – и «чистые» кварталы. Так было ещё до революции, почти так и осталось сейчас. Только публика, живущая в «рабочих» и «чистых» кварталах, несколько смешалась, ассимилировалась.

Это был не первый дом, куда они пришли с разъяснительной беседой, не первый красный уголок. Но почему-то именно в этом доме выглядел он наиболее уныло.

Слой пыли ровно покрывал и стол, застланный куском красной материи, и подоконники, на которых стояли несколько горшков с засохшими цикламенами, и даже на золочёных рамках портретов двух вождей можно было при желании пальцем рисовать.

Видимо, управдом в этом жилищном товариществе совсем культурной жизнью граждан не занимался.

Санёк огляделся по сторонам. Жаль, никто не мог слышать его мыслей. Потому что Санёк мог по праву ими гордиться. На областных курсах коммунистов-журналистов он блистал богатым словарным запасом и умением строить необычные заковыристые фразы. Жаль, не учили пока газетному делу в университетах, хотя бы в той же Москве. Он бы обязательно поехал, но не дошли пока руки у партии до журналистов. Хотя, говорят, в Воронеже собирались факультет журналистики открыть. Или в Орле… Но лучше бы всё же в Москве или Ленинграде!

Санёк повозился, пытаясь удобнее устроиться на жёстком стуле, и прислушался к тому, что говорил участковый инспектор. Тот довольно косноязычно пытался объяснить товарищам женщинам, почему не стоит носить красные платки и ходить поодиночке в тёмное время суток.

Женщины слушали милиционера вполуха, переговаривались между собой, шумно двигали стулья и, кажется, совсем не воспринимали всерьёз это собрание. Санёк вздохнул и почесал нос. Милиционера было жалко. Сам бы Санёк сейчас развернулся, он бы мог, он умел зажечь людей, но… Редактор чётко сказал ему, когда отправлял на это задание:

– Ты только наблюдатель. Не лезь куда не просят, не выступай. Поскольку в этот раз мы заказ милиции выполняем, то строго следуем инструкциям.

Но помочь очень хотелось, вот и рвалась душа Санька на две половинки.

– Товарищи женщины! – звонкий и громкий голос заставил всех присутствующих замолчать и повернуть головы в сторону стола, за которым сидели милиционеры.

Санёк тоже встрепенулся и весь обратился в слух. Перед жильцами стояла Настя Окунева. Хотелось сравнить её с языком живого пламени, потому что всё в ней горело и искрилось. И алые щёки, и необыкновенные фиалковые глаза, даже в пшеничных волосах плясали задорные блики от тусклой электрической лампочки. Честно говоря, он бы с удовольствием слушал даже таблицу умножения, вздумай её декламировать вслух Настя. Слушал бы и любовался. Но Настя, смущённо комкая в тонких пальцах углы пуховой шали, наброшенной поверх расстёгнутой шубки, увлечённо, хоть и немного сбивчиво говорила, обращаясь к сидящим в комнате женщинам: