Книга Дело вдовы Леруж, страница 101 – Эмиль Габорио

– В самом деле! – пролепетал папаша Табаре. – В самом деле! А я-то и не подумал об этом. Какая неудача! Нет, я не ошибся, я ясно слышал…

Он не договорил. Дверь в кабинет г-на Дабюрона отворилась, и на пороге возник граф де Коммарен собственной персоной, чопорный, словно фигура на старинных портретах, застывшая в ледяной неподвижности в своей золоченой раме.

Старый аристократ сделал знак, и двое слуг, которые провожали его, поддерживая под руки, до самого кабинета, удалились.

X

Да, это был граф де Коммарен, вернее, его тень. Его гордая голова склонилась на грудь, он сгорбился, глаза его потухли, красивые руки дрожали. Разительный беспорядок его платья делал происшедшие с ним перемены еще заметнее. За ночь он постарел лет на двадцать.

Крепкие старики, подобные ему, похожи на огромные деревья, сердцевина которых искрошилась, так что ствол держится только благодаря коре. Они кажутся несокрушимыми, они словно бросают вызов времени, но ураган валит их наземь. Этот человек, вчера еще гордившийся своей несгибаемостью, был разбит. Он дорожил своим именем, в этом и заключалась вся его сила, и теперь, униженный, он был уничтожен. Все в нем как-то сразу надломилось, все подпорки рухнули. В его безжизненном, тусклом взгляде застыли тоска и смятение. Он являл собой столь полное воплощение отчаяния, что при виде его судебный следователь содрогнулся. Папаша Табаре не в силах был скрыть свой ужас, и даже сам протоколист был тронут.

– Констан, – поспешно сказал г-н Дабюрон, – сходите-ка вместе с господином Табаре в префектуру, узнайте новости.

Протоколист вышел вместе с сыщиком, покидавшим кабинет с явным сожалением.

Граф не обратил внимание на их присутствие, не заметил он и того, что они ушли.

Г-н Дабюрон придвинул ему стул, и он сел.

– Я чувствую такую слабость, – произнес он, – что ноги меня не держат.

Граф извинялся перед ничтожным судейским!

Да, миновали достойные сожаления времена, когда знать чувствовала себя, да, в сущности, и была выше закона. Ушло в небытие царствование Людовика XIV, когда герцогиня Бульонская смеялась над господами из парламента и великосветские отравительницы обливали презрением членов «Огненной палаты» ^[20]. Нынче правосудие всем внушает уважение и отчасти страх, даже если представлено оно добросовестным и скромным судебным следователем.

– Вам, по-видимому, нездоровится, господин граф, – сказал следователь, – и едва ли я вправе просить у вас разъяснений, в надежде на которые вас пригласил.

– Мне уже лучше, – отвечал г-н де Коммарен, – благодарю вас. Для человека, получившего такой жестокий удар, я чувствую себя вполне сносно. Когда я узнал об аресте сына и услышал, в чем он обвиняется, меня как громом поразило. Я, полагавший себя сильным человеком, был повержен во прах. Слугам показалось, что я умер. Мне и в самом деле лучше бы умереть! Врач говорит, что меня спас мой крепкий организм, но я полагаю, что Бог судил мне остаться в живых, чтобы до конца испить чашу унижения.

Он замолчал, ему сдавило горло. Следователь, не смея шевельнуться, замер возле своего стола.

Через несколько мгновений графу, по-видимому, стало легче; он продолжал:

– Разве не следовало мне, злосчастному, быть готовым к тому, что произошло? Рано или поздно все тайное становится явным! Я наказан за гордыню, толкнувшую меня на грех. Я возомнил себя выше молний и навлек грозу на свой дом. Альбер – убийца! Виконт де Коммарен на скамье подсудимых! Ах, сударь, карайте меня тоже – это я много лет назад совершил злодеяние. Пятнадцать веков незапятнанной славы угаснут вместе со мной в бесчестии.