Книга Слепой поводырь, страница 31 – Иван Любенко

— Связывали ли вас с доктором Целипоткиным другие отношения?

— Что вы имеете в виду? Интим? Дружбу?

— Да.

— Вопрос бестактный. Но я на него отвечу: я не находилась с доктором Целипоткиным ни в интимной связи, ни в дружеских отношениях.

— А как же огромные букеты на представлениях, которые он вам дарил? Я и сам видел, будучи в театре.

— У меня десятки поклонников, подносящих мне не только цветы, но и дорогие подарки. Но это не значит, что я с ними сплю. Или вы считаете всех актрис уличными девками, а актёров пьяницами?

— Ни в коей мере, — уперев глаза в строчки протокола, выдавил из себя помощник полицмейстера. — Допрос считаю законченным. Прошу оставить внизу ваш автограф… Благодарю. Вы свободны. Позвольте проводить вас?

— Не стоит. Я найду дорогу, господин сыщик.

— Честь имею, мадам.

— Прощайте.

Из коридора доносился удаляющийся стук каблуков. Залевский прошёл в канцелярию. Там работа кипела. Пахло жжённым сургучом, клеем и кампешевыми чернилами. Неожиданно потемнело в глазах, и вернулась головная боль. Казалось, внутри растёт кактус, ранящий плоть острыми шипами. Полицейский вернулся в комнату, расстегнул ворот и, закрыв глаза, рухнул на стул.

А за окном раздавалась безмятежная трель соловья, и слышался рожок молочника. Любимый город жил обычной жизнью.

12 дня, месяца июля, 1889 г.

«Почему я начал вести дневник? Вероятно, чтобы облегчить страдания. Бумага — единственный друг, которому я могу доверить переживания. Рассуждения о том, что любой бедой стоит делиться с другом, близким родственником или священником — глупы, наивны и стоят полкопейки, потому что старый приятель лишь вздохнёт, покивает сочувственно и лицемерно заявит, что надобно надеяться на лучшее. Но втайне он будет радоваться, что горе заглянуло в мой дом, а не в его. Супруга — чужой человек, случайно встретившийся на перепутье жизненных дорог. Сможет ли она сострадать без фальши? Очень сомнительно. Мать? Да, она прольёт море слёз, но зачем добивать и без того больное сердце старушки? Священник будет убеждать меня ещё сильнее обратиться к Господу, чаще молиться и каяться, ведь недужные муки — наказания за грехи наши. Но он забудет обо мне через четверть часа. Я давно заметил, что человеческой природе свойственен эгоизм. Это объяснимо. С самого рождения люди вынуждены бороться за выживание и надеяться на провидение, которое почему-то должно их обязательно спасти. А с чего бы это? Провидение действует выборочно и лишь по одному ему известному закону. Оно может прийти на помощь развратному старику толстосуму и убить в колыбели младенца, ещё не успевшего насладиться рассветом, мокрой росой на молодой траве и пением соловья. Вот и верим мы в то, во что хотим верить, даже не подозревая, что где-то там на Небесах невидимый режиссёр уже определил сколько времени мы будем находиться на земной сцене, играя пьесу под названием «Жизнь». Но нам это неведомо. И зачем же в таком случае ходить в храм, ставить свечи и молиться святым, если всё предрешено? Запах плавящего воска, ладана, золотая парча, паникадила и горькие завывания церковного хора — театральное представление. Есть тут и антрепренёры, и актёры, играющие первые роли, и резонеры, и суфлёры. Сцены продуманы и выверены столетиями. Цель всего действа — заставить нас поверить в чудо, которое никогда не произойдёт. И что самое обидное — плачевный результат известен заранее. И вот стоит горемыка на коленях перед образами, понимая, что дни его сочтены, а батюшка, склонившись над ним вещает, что болезнь — это благо, ниспосланное свыше, идобавляет: «Молись, сын мой, потому что молитва и раскаяние — единственный путь для души на Небеса, а не в ад». Но видел ли он человеческую душу? И есть ли в нас то, что мы называем душой? Что такое — душа? Сгусток неведомой человеку энергии? А какой? Динамической, электрической, термической или химической? Всё это фантазийный бред, призванный оставить недужному созданию надежду. И тогда хватается человек за соломинку, окружает комнату иконами, молитвенниками и первый раз в жизни осознанно читает Библию, надеясь обрести спасение. Но вместо него он найдёт вечный покой — биологическую смерть. Так не лучше ли провести последние дни иначе? Кто-то посвятит их более тесному семейному общению, а кто-то решит прожить отмерянные судьбой дни так, как ему грезилось только во сне. И последнее — мой выбор. Трудно поверить, но я счастлив — я обрёл свободу! Свободу действий. И теперь я буду поступать так, как я хочу, избавившись от морали. Она окружала меня с самого детства, мешала жить, заставляя идти по пути, проложенному другими. Нет уж, хватит! Уж коли век мой короток, то финал пьесы будет таким, как я хочу. Я сам себе Бог, дьявол и священник. И о счастье! Я избавился дурных мыслей, разъедающих сердце. И пусть проказа превращает мою плоть в гнилое мясо, но во мне поселилось блаженство духа. Если правы церковники и душа всё-таки существует, то я уже чувствую, как она парит над миром, над жалкими и забитыми людишками, не умеющими преодолеть страх, злобу и зависть. Я другой. Я над ними — там, где горизонт сливается с небом».